Это слово вызвало Гертруду изъ фантастической области, куда залетѣло-было ея нѣмецкое воображеніе; имя отца воротило ее въ міръ дѣйствительности.
Съ перваго раза она изумилась, потому-что мысль объ отцѣ была безконечно-далека отъ прихотливыхъ, странныхъ представленій, пробужденныхъ въ ней разсказомъ Франца. Теперь она ощутила что-то похожее на чувство ребенка, неожиданно встрѣтившаго близкое, знакомое ему имя на чудесныхъ страницахъ Тысячнодной Ночи.
И еще къ большему удивленію, она вспомнила, что происходило въ тотъ день утромъ. Это странное существо, которое Францъ называетъ Нѣмцемъ... отецъ знаетъ его, любитъ его и почитаетъ какъ господина.
Непривыкшее къ притворству лицо Гертруды измѣнилось; эта перемѣна не ускользнула отъ Франца, который все время смотрѣлъ на нее пристально.
-- Пожалуйста, проговорилъ онъ: -- скажите мнѣ, Гертруда... какъ вы думаете, можно предположить, что это былъ вашъ отецъ?
Дѣвушка открыла-было ротъ, чтобъ отвѣчать утвердительно; но въ ту же минуту въ нее закралось робкое сомнѣніе.
Отецъ, можетъ-быть, имѣетъ причины скрываться; можетъ-быть, даже нельзя было сдѣлать иначе, потому-что онъ окружилъ себя глубокой тайной.
Гертруда проникла эту тайну неумышленно, случайно; но поступки Ганса Дорна утромъ, глазъ-на-глазъ съ Францомъ, казалось, властительно начертали правила и для ея дѣйствій.
Отецъ ея не говорилъ; на вопросы Франца онъ былъ вполнѣ безотвѣтенъ; Гертруда рѣшила, что и ей должно также молчать.
Надо было притвориться незнающей. Но когда она подумала объ этомъ дѣлѣ, ей показалось невозможнымъ даже сомнѣваться.