Малютка не замѣтила его прихода. Она въ это время задумалась о происшествіяхъ того дня. Рука ея машинально поднялась и открыла стоявшій возлѣ нея превосходной работы ящикъ, служившій ей кассой. Она вынула изъ него банковый билетъ и, просто по привычкѣ, просунула его въ форточку. Она участвовала и играла на своемъ столѣ, гдѣ содержатель банка распоряжался ея же деньгами, играла изъ дѣтской прихоти, понятной въ опытномъ игрокѣ. Настоящая война была между Наварэномъ и всей толпой, а не ею. Играя противъ него, она играла противъ себя. Но заслуженный штаб-офицеръ греческой службы утверждалъ, что эта невинная игра была не вовсе-безполезна: ея банковые билеты привлекали чужіе билеты; раскрывались бумажники, и игра оживлялась.
Если Сара хотѣла играть сама, и не шутя, то садилась за ланцкнехтъ, и присутствіе ея тамъ всегда знаменовалось грудами золота.
Но въ этотъ вечеръ въ головѣ у нея была не игра. Память ея была полна, и мысль работала неусыпно. Сколько происшествій въ двадцать-четыре часа, не считая даже приключеній на балѣ Фаваръ! Болѣзнь мужа, но-видимому дошедшая до крайняго развитія; дуэль Франца, вышедшаго побѣдителемъ -- оставшагося для нея живымъ упрекомъ; наконецъ дочь ея -- бѣдный ребенокъ, слабый и блѣдный, котораго она видѣла у Араби сквозь дурно-сколоченныя доски.
Юдиѳь, единственная дочь знатной дамы, наслѣдница всѣхъ этихъ тщательно-скрытыхъ мильйоновъ, Ноно-Гилифарда, раба ростовщика, мученица идіота, несчастное твореніе, которое, не успѣвъ развиться, чахло, окруженное презрительнымъ сожалѣніемъ тампльскихъ нищихъ!..
Юдиѳь, которая завтра же, можетъ-быть, промѣняетъ свой разостланный на каменномъ полу тощій тюфякъ на великолѣпное ложе, свое запачканное, истертое ситцевое платье на кружева и бархаты, свои слезы на улыбки, свое блѣдное, худощавое личико на прелесть счастливой юности!..
Да, она была прекрасна даже въ этомъ болѣзненномъ положеніи!
Сколько лучей невѣдомыя ей теперь радости зажгутъ въ ея томныхъ глазахъ! Какъ богато заблестятъ ея теперь-нечесанные волосы! Сколько граціи будетъ въ изгибѣ этой таліи, теперь уничтоженной нуждою, прикрытой отвратительными лохмотьями!
Сара улыбнулась. Никогда еще она не видѣла ее такъ хорошо; никогда она сама не погружалась такъ глубоко въ страшную нищету, въ которой гибла дочь ея,-- и все это наканунѣ освобожденія, наканунѣ дня торжества и радости!
Юдиѳи нѣтъ еще пятнадцати лѣтъ. И цѣлая жизнь счастія за нисколько лѣтъ тяжелыхъ! Пройдетъ нѣсколько дней, и она забудетъ свои страданія: вновь расцвѣтетъ она, и минувшее горе превратится въ очарованіе...
Такъ думала Сара. Она устроивала прекрасную, спокойную, блестящую будущность дочери съ такою нѣжною предупредительностью, отъ которой материнское сердце дѣлалось какъ-бы гнѣздомъ, гдѣ находится мысль о ея дитяти...