-- Ребенокъ будетъ счастливъ! говорилъ онъ.-- Богъ милостивъ къ-нему, потому-что Онъ сохранилъ для него вашу любовь... Пусть Жиды дѣлаютъ, что хотятъ... Говорятъ, портреты старыхъ графовъ перевернуты лицомъ къ стѣнѣ... Мать пресвятая Богородица! найдемъ мы ихъ; увидятъ они своего сына въ баронскихъ креслахъ передъ каминомъ.
Благородное сердце Ганса сильно билось при мысли объ освобожденной родинѣ. Родахъ слушалъ его молча.
Они разстались, когда баронъ вошелъ въ свою квартиру, въ первый разъ по пріѣздѣ въ Парижъ.
-- Больше всего, другъ мой, сказалъ Родахъ:-- береги ларчикъ, который я тебѣ далъ: въ немъ, можетъ-быть, вся будущность Франца...
Родахъ былъ изнуренъ отъ усталости. Три ночи провелъ онъ не смыкая глазъ. Два часа оставалось для отдыха. Онъ легъ не раздѣваясь, и когда будильникъ, поставленный въ изголовьи, прозвонилъ, онъ вскочилъ съ постели и вышелъ. Карета отвезла его въ узкую, грязную Улицу-Пьер-Леско, гдѣ жилъ храбрый боецъ дома Гельдберга.
Какъ всѣ ему подобные, Вердье перебивался со-дня-на-день: игралъ, пилъ; нормальный бытъ его былъ бездомье и безденежье. Рана, приковавшая его къ постели, застигла его въ такомъ обыкновенномъ, но тѣмъ не менѣе бѣдственномъ положеніи. Разсчитывая на плату за поединокъ, онъ наканунѣ прокутилъ послѣдній экю. Рана его была неопасна, но, оставаясь безъ всякихъ пособій, причиняла ему страшную боль. Подлѣ кровати, на соломенномъ стулѣ стояла чашка съ какимъ-то напиткомъ, котораго теперь уже не оставалось ни капли. У него была лихорадка; темная, пустая комната, казалось ему, была наполнена призраками. Задыхающимся голосомъ звалъ онъ друзей своихъ: никто не отвѣчалъ. Онъ дрожалъ и думалъ о предсмертной минутѣ.
Баронъ, отворивъ дверь, не зналъ куда идти. Отчаяніе задушило стоны больнаго; въ темной комнатѣ слышно было только неровное, тяжелое дыханіе.
-- Вердье! окликнулъ баронъ.
-- Кто тутъ? спросилъ хриплый голосъ:-- не-уже-ли это вы наконецъ, кавалеръ Рейнгольдъ?
Родахъ ощупью подошелъ къ кровати.