-- И туть никого нѣтъ? еще спросилъ Францъ, взглянувъ на ложу.
-- Никого, голубчикъ.
Францъ поворотился на каблукахъ.
-- Любишь ты, Жюльенъ, тридцать-и-сорокъ? продолжалъ онъ.
-- Меня это усыпляетъ... Съиграемъ въ ланцкнехтъ.
-- Идетъ, ланцкнехтъ! сказалъ Жюльенъ,
Во взглядѣ Франца сегодня было что-то самодовольное, торжествующее, несносное въ другихъ; но къ нему это шло. Открытое, умное лицо его блестѣло удовольствіемъ; въ немъ во всемъ выражалось счастье и удовлетворенное самолюбіе.
Онъ не могъ повѣритъ Жюльену свою тайну; нужно было тщательно скрыть отъ него приключенія нынѣшняго вечера, которыя бы онъ разсказалъ съ такимъ удовольствіемъ. Отъ-того сердце его какъ-бы переполнилось; онъ чувствовалъ потребность двигаться, говорить, жить.
Въ юности, такое состояніе обыкновенно обнаруживается шумною, проказливою дѣятѣльностью.
Францъ оперся на руку виконта д'Одмера и вошелъ въ сосѣднюю залу испанскимъ пѣтухомъ, какъ маленькій студенть, корчащій негодяя. На него нельзя было смотрѣть серьёзно; но въ возбужденной имъ улыбкѣ не было бы ни сожалѣнія, ни насмѣшки. Такой прекрасный ребенокъ! Эти большіе, голубые, плутовскіе и вмѣстѣ кроткіе глаза смотрятъ такъ откровенно, такъ добродушно!