Два человѣка шли въ темнотѣ подъ галереею рынка. Они были печальны и разстроены. Одинъ шелъ качаясь, какъ человѣкъ, котораго одолѣлъ хмѣль, такъ что товарищъ долженъ былъ его поддерживать.
То были Жанъ Реньйо и Политъ, шедшіе изъ игорнаго дома баронессы Сен-Рошъ.
Въ Политѣ не было уже той торжественности, которая такъ нравилась г-жѣ Батальёръ. Онъ забылъ надвинуть шляпу на ухо, и трость его вертѣлась мельницей только изрѣдка, робко. Но смущеніе его было ничто въ сравненіи съ отчаяніемъ Жана Реньйо. Когда свѣтъ газа падалъ на его блѣдное, разстроенное лицо, можно было подумать, что это привидѣніе. Онъ шелъ опустивъ глаза; на лицѣ его не было ни мысли, ни жизни. Онъ не отвѣчалъ на болтивые упреки Полита, даже не слыхалъ ихъ.
-- Извѣстная вещь, печально говорилъ тампльскій левъ: -- нельзя выигрывать два дня сряду!.. Началъ въ понедѣльникъ вечеромъ, а кончилъ поутру во вторникъ... Мнѣ бы надо было взять тебя за воротъ и увести силой... но мнѣ что-то не по себѣ въ этомъ домѣ... Если бы я зашумѣлъ, призвали бы Жозефину и тогда -- прощай!..
Жанъ былъ похожъ на лунатика, который идетъ ничего не слыша и не видя.
-- Слыханное ли дѣло, продолжалъ Полить: -- проиграть четыре тысячи франковъ на одну карту... четыре тысячи вѣрныхъ денегъ, которыя бы можно было положить въ карманъ и унести преспокойно!.. И еслибъ еще меня не было, чтобъ зажать тебѣ ротъ и закричать: не слушайте его, онъ съ ума сошелъ!.. потому-что ты, пріятель, дѣйствительно рехнулся... честное слово.
Жанъ вздыхалъ.
Они вошли въ Улицу-Рамбюто.
Между-тѣмъ, какъ Полить болталъ безполезные упреки, въ душѣ шарманщика произошла перемѣна: его отчаяніе снова смѣнилось лихорадкой. Онъ мало-по-малу одумывался: медленные, тяжелые шаги его оживлялись; онъ бормоталъ несвязныя слова и сопровождалъ ихъ судорожными жестами.
Чрезъ четверть часа, онъ остановился на грязной мостовой Тампльской-Улицы.