-- Кто тамъ? спросили изнутри.
-- Свои, отвѣчалъ Политъ.
-- Что надо?
-- Закусить немного, старый балагуръ Франсуа... Холодно; отворяй дверь!
Служитель вдовы Табюро замялся-было, но минуты черезь двѣ дверь отворилась.
Бильярдная была пуста, какъ и прежде, когда мы въ первый разъ вошли въ харчевню Четырехъ Сыновей, Эймона; но прежняго шума, толкотни и веселости въ сосѣдней залѣ теперь и слѣдовъ не было. Вмѣсто яркаго бальнаго освѣщенія, на конторкѣ стояла тусклая, закопченая лампа, которая только пыталась, такъ-сказать, разогнать темноту.
Столы были пусты: на двухъ или трехъ изъ нихъ покоились головы заснувшихъ питуховъ. Только и слышно было, что глухой, протяжно-тяжелый храпъ.
Съ перваго взгляда, бросались въ глаза только заснувшіе на столахъ; но при внимательномъ обзорѣ, можно было различить въ полумракѣ мужчинъ и женщинъ въ маскарадныхъ костюмахъ, лежавшихъ кто гдѣ попалъ, на скамейкахъ, на составленныхъ табуретахъ и даже на полу. Всѣ они лежали въ такихъ странныхъ позахъ, что, казалось, невидимая сила разбросала ихъ. Питуа, по прозванію Барсукъ, лежалъ на спинѣ, съ сложенными на груди руками. Потъ катился съ него градомъ, потому-чт Графиня, упавшая на него поперегъ, затрудняла ему дыханіе. Малу, болѣе счастливый, пировалъ особо; граціозная головка Золотой-Пуговки, спавшей дѣтскимъ, сладкимъ сномъ, едва касалась плеча его.
Другіе лежали гдѣ и какъ кого засталъ побѣдоносный хмѣль. Въ комнатѣ было темно, душно.
Г-жа Табюро, дочитавъ свой журналъ и допивъ послѣднюю каплю пунша, вышла изъ-за конторки и оставила заведеніе подъ надзоръ Франсуа, предоставивъ ему право отворять дверь для алчущихь и жаждущихъ знакомыхъ гостей.