Таковъ былъ человѣкъ, котораго Іоганнъ хотѣлъ завербовать въ полчище своего хозяина. И, сказать правду, это не слишкомъ-трудно было сдѣлать: у Фрица была добрая душа; въ сердцѣ его еще сохранилась преданность къ роду Блутгауптовъ: то былъ какъ-бы темный, смутный инстинктъ любви и почтенія, который, при благопріятныхъ обстоятельствахъ, могъ дойдти до преданности, но могъ и омрачиться, исчезнуть, забыться и обмануться.
У Фрица не оставалось ничего для нравственной борьбы; онъ потерялъ тотъ умъ, который освѣщаетъ битву, и ту волю, которая беретъ верхъ.
Одна защита его была -- остатокъ религіознаго чувства, того слѣпаго, суевѣрнаго чувства, которое призываетъ Божество только для заклинаній отъ нечистой силы.
Іоганнъ зналъ Фрица, какъ свои пять пальцевъ. Въ полночь, затворивъ свою харчевню, онъ возвратился къ Четыремъ Сыновьями Эймона. Фрицъ храпѣлъ въ углу бильярдной. Виноторговецъ растолкалъ его и довелъ до стола, у котораго они теперь сидѣли за графиномъ водки.
Уже съ полчаса сидѣли они тутъ, когда вошли Политъ и Жанъ Реньйо.
Іоганнъ пилъ, чтобъ заставить пить Фрица, и, встрѣтивъ неожиданное сопротивленіе, сидѣлъ облокотившись на столъ, красный, полупьяный.
Фрицъ былъ мраченъ и молчаливъ, какъ всегда. Тусклый свѣтъ лампы едва освѣшалъ это впалыя щеки съ красными пятнами, обросшія щетинистой густой бородой.
Фрицъ пилъ; мутные, безсмысленные глаза его были уставлены на Іоганна.
-- Ну, старикъ, говорилъ Іоганнъ: -- видишь, дѣло такое, что будетъ на поживу.
-- Германскіе судьи приговорятъ къ смерти такъ же, какъ и французскіе, отвѣчалъ блуттауптскій гонецъ.