Огюи!
Было утро во вторникъ на первой недѣлѣ поста. Улицы Предмѣстья-Сент-Оноре, еще спокойныя и безлюдныя, имѣли свой вседневный видъ. Не было еще никакихъ признаковъ приближающагося праздника; благородный кварталъ оставался безъучастнымъ къ наступающему народному веселью: онъ спалъ, утомленный своимъ собственнымъ карнаваломъ, -- такимъ благовоннымъ карнаваломъ, такимъ пышнымъ, раззолоченнымъ. Онъ врядъ-ли и зналъ, что въ этотъ день двѣсти тысячь Парижанъ побѣгутъ любоваться упитаннымъ быкомъ, сопровождаемымъ веселой толпой молодыхъ мясниковъ.
Около девяти часовъ; въ густомъ туманѣ, солнце безъ лучей вырѣзалось алымъ дискомъ. По троттуарамъ мелькаютъ только рабочіе, прячащіе носы свои въ блузы, да кой-какіе должностные люди, съ прижатыми къ сердцу портфёлями.
Въ домѣ Гельдберга двери отворены; этотъ домъ, какъ мы уже говорили, могъ назваться образцовымъ; онъ требовалъ, чтобъ у него прикащики были люди необыкновенной честности.
Передъ воротами дома, на противоположной сторонѣ улицы, уже нѣсколько минутъ медленно прохаживался какой-то человѣкъ, закрывшись отъ холода воротникомъ плаща. Два или три раза подходилъ онъ къ подъѣзду и заглядывалъ во дворъ, гдѣ нѣсколько слугъ отправляло свои утреннія обязанности. Казалось, онъ искалъ кого-то, и не находилъ.
Заглянувъ во дворъ, онъ опять переходилъ черезъ улицу и снова начиналъ гулять по троттуару.
Гуляя по троттуару, онъ не переставалъ заглядывать во дворъ, и глаза его останавливались поочередно на каждомъ изъ закрытыхъ окопъ дома.
Такъ прошло минуть десять. Незнакомецъ, наконецъ, замѣтилъ, что его упрямое хожденіе начинало обращать вниманіе шевелившихся на дворѣ людей и проходившихъ въ домъ чиновниковъ.
Кажется, это вниманіе было не по немъ. Въ-самомъ-дѣлѣ, онъ повернулъ за уголъ Асторской-Улицы и вошелъ въ длинный пассажъ, выходившій на Улицу-д'Аижу и примыкавшій къ стѣнѣ гельдбергова сада.
Отсюда ему видны были окна задняго фасада и два павильйона: онъ началъ внимательно озирать ихъ.