Когда сто-тридцатый билетъ былъ выложенъ, Родахъ передалъ вексель; Араби въ изнеможеніи упалъ въ кресла.
-- Когда все выйдетъ, сказалъ онъ:-- я опять зайду къ вамъ, господинъ Моисей.
Араби не шевельнулся отъ этой угрозы: теперь его уже ничто не трогало.
То было скорбное, отвратительное зрѣлище. Старикъ тусклымъ, страстнымъ взоромъ слѣдилъ за своими любезными билетами, представителями столькихъ терпѣливыхъ жестокостей, столькихъ неумолимыхъ грабительствъ, столькихъ хитростей, скупости, усилій! На нихъ была кровь многихъ тысячъ жертвъ...
И отъ этого сокровища, такъ нѣжно любимаго, собраннаго по су съ такимъ наслажденіемъ, надо было отказаться; не видѣть, не считать этихъ мягкихъ бумажекъ, отъ прикосновенія къ которымъ такъ радостно содрогаются нервы, не считать ихъ въ уединенномъ восторгѣ... Никогда, увы! никогда!
Старикъ думалъ, что онъ не переживетъ этого.
-- Убирайся! сказалъ онъ изнеможеннымъ голосомъ, не имѣя силъ долѣе выносить мученій.
Родахъ молча повиновался. Когда онъ отворялъ дверь въ переднюю комнату, порывъ вѣтра отворилъ дверь въ магазинъ, гдѣ Галифарда подслушивала.
Араби поднялся; на разстроенномъ лицѣ его выразилась злобная радость -- онъ жаждилъ мести.
Баронѣ забылъ про Галифарду; увидѣвъ ее за дверью, онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ назадъ.