Сквозь говорливую, спорливую толпу молча пробирался пасмурный Жанъ Реньйо. Глаза его были окружены синевой; ноги едва передвигались, будто хмѣль еще не прошелъ у него.
Онъ проснулся на разсвѣтѣ у лѣстницы своей матери, на маленькомъ дворѣ, куда выходили окна квартиръ Ганса и Реньйо. Когда первый дневной лучъ упалъ на лицо его, онъ приподнялся, съ пустой головой, съ разломанными членами: ночной холодъ пробралъ его до костей.
Въ первую минуту, инстинктъ и привычка естественно толкнули его на лѣстницу, ведшую въ его жилище; но едва разбитыя ноги его перешли двѣ или три ступени, какъ вдругъ какое-то темное, непріятное чувство остановило его.
Сердце его сжалось; что-то шептало ему, что онъ ужь не можетъ воротиться къ своей матери.
Онъ спустился съ лѣстницы и вышелъ на Площадь-Ротонды; на ней не было ни души. Смутныя воспоминанія толпились въ умѣ Жана; тяжелая голова его горѣла; онъ чувствовалъ болѣзненное изнуреніе, непремѣнное слѣдствіе первой оргіи.
Долго бродилъ онъ безъ цѣли по пустымъ улицамъ; вмѣсто того, чтобъ припоминать все, что происходило наканунѣ, онъ силился продлить туманъ, который носился въ головѣ его: онъ боялся сознанія, ему не хотѣлось вспоминать.
Но память то же, что совѣсть: она говоритъ независимо отъ воли. Черезъ часъ, шарманщикъ принужденъ былъ сѣсть, потому-что ноги у него ослабѣли.
Голосъ раздался въ душѣ его; бѣдствіе предстало предъ нимъ: не было средствъ дольше закрывать глаза, отталкивать пробивающійся наружу свѣтъ.
Какъ-будто книга раскрылась передъ нимъ; листы перевертывались другъ за другомъ. Жанъ просилъ пощады; листы продолжали перевертываться.
Старуха Реньйо, тюрьма, сто-двадцать франковъ, невѣрная Гертруда! Все разомъ возникло въ памяти Жана и, среди хаоса страшныхъ мыслей, рисовался одинъ смѣющійся образъ: шарманщикъ видѣлъ лицо юноши, прекрасное, веселое, улыбающееся, осѣненное густыми, блестящими кудрями.