-- Да плачетъ ли она, по-крайней-мѣрѣ, плачетъ ли?
-- Плачетъ, и Викторія тоже!
-- Даже Геньйолетъ!.. вскричалъ Барсукъ: -- утирается платкомъ -- право-слово!..
-- Только Жанъ, шарманщикъ, видно, ушелъ, чтобъ не видать.
-- Не дуракъ!
И между тысячами подобныхъ прибаутокъ хоръ повторялъ торжественный припѣвъ:
. -- Вотъ оно что значитъ ломаться-то!
За мамой Реньйо шла ея невѣстка, Викторія, сложивъ руки и стараясь тронуть мольбами глухія сердца стражей. Отъ времени до времени, глаза ея, залитые слезами, обращались на толпу и искали -- конечно сына; но она ничего не видѣла.
За нею шелъ Геньйолетъ, съ изумленнымъ лицомъ, полунагой, смотрѣвшій на все безсмысленнымъ взоромъ.
У него въ рукахъ былъ холстяной лоскутокъ, которымъ онъ, подражая другимъ, теръ себѣ глаза.