-- О! о! о! бормоталъ онъ:-- это ей для сырнаго вторника!.. мама Реньйо ужь не вернется!..
На это-то зрѣлище харчевникъ Іоганнъ указывалъ шарманщику.
Жанъ уже былъ истерзанъ горемъ. До-сихъ-поръ, жизнь его текла печально, но спокойно; каждый день повторялось одно и то же горе; онъ привыкалъ, и улыбающаяся юности надежда дѣлала бѣдность сносною. Истинныя страданія начались для него съ той минуты, когда онъ узналъ отчаянное положеніе бабушки; онъ хотѣлъ противиться, удвоилъ усилія; его шарманка пѣла въ богатыхъ кварталахъ съ ранняго утра до глубокой ночи: безполезный трудъ! его усилія походили на борьбу несчастнаго матроса въ залитомх трюмѣ, который все еще откачиваетъ воду и тщётно борется противъ побѣднаго плеска волнъ.
Онъ, кроткій, добрый ребенокъ, полный отваги, пока оставалась какая-нибудь надежда, но слабый, безоружный въ отчаяніи. Его задумчивый, нѣжный характеръ, въ которомъ преобладалъ родъ мечтательной поэзіи, не былъ твердъ; послѣднія страданія какъ-бы отуманили умъ его. Къ этому нравственному ослабленію присоединилось теперь тяжелое тѣлесное разстройство, причиненное усталостью предшествовавшей ночи, когда, за потрясеніемъ въ игорномъ домѣ, послѣдовала роковая оргія.
Съ-тѣхъ-поръ какъ Жанъ проснулся, въ головѣ его бродили только смутныя идеи; умъ его былъ въ лихорадочномъ усыпленіи; и только сжимавшееся отъ страданія сердце напоминало ему, что онъ живетъ.
Зрѣлище, которое онъ теперь увидѣлъ, было для него то же, что послѣдній ударъ для солдата, уже покрытаго ранами; пораженный, уничтоженный, онъ упалъ на колѣни; дыханіе замерло въ груди его.
Іоганнъ наблюдалъ его любопытнымъ взоромъ, отчасти безпокойнымъ, но безжалостнымъ. Пока шарманщикъ былъ у ногъ его, онъ нѣсколько разъ заглядывалъ, далеко, ли плачевная процессія, которую онъ выбралъ для себя оружіемъ; но потомъ приближеніе несчастной, старухи испугало его; онъ боялся пробужденія Жана; онъ еще не былъ увѣренъ въ своей побѣдѣ. Наступалъ часъ, въ который онъ обѣщался кавалеру Рейнгольду набрать комплектъ доброхотовъ для гельдбергскаго праздника; дѣло, начатое подъ пьяную руку и веденное сперва очень-хладнокровно, становилось серьёзнымъ. Чѣмъ болѣе подвигался день, тѣмъ менѣе оставалось Іоганну времени, чтобъ отказаться отъ начатаго; награда, обѣщанная за усердіе, была такъ велика, что нельзя было искать предлога для разрыва. Люди, подобные кавалеру, способны раздумать, а дѣло шло о достояніи Іоганна.
Въ сущности, что ему было нужно? Нуженъ былъ человѣкъ, знающій нѣмецкій языкъ и готовый отправиться въ Гельдбергъ. А что будетъ дѣлать этотъ человѣкъ послѣ? Свободнаго времени оставалось еще много...
Жанъ не вставалъ; старуху, не смотря на ея сопротивленіе, влекли къ фіакру. Крикливый говоръ толпы долеталъ до перистиля и враждебно поразилъ слухъ Жана. Онъ нѣсколько приподнялся и началъ прислушиваться, какъ-бы съ-просонья. Толпа повторяла имя его бабушки и тюрьмы.
Блѣдныя щеки его побагровѣли, закраснѣлые глаза отуманились; онъ вспрыгнулъ и быстрѣе молніи охватилъ руками шею Іоганна.