Храненіе Магазина Чести было поручено особеиному надзору мейстера Эліаса Коппа.
Группы были разнообразны вообще, но весьма однообразны въ частности. У одного стола всѣ собесѣдники были погружены въ сонное забытье. Пили, курили и молчали.
У другаго, колода пожелтѣлыхъ отъ долгаго употребленія картъ, вызывала на блѣдныя лица отблескъ страсти.
Далѣе, на старой, истрескавшейся шахматной доскѣ двигались короли, башни и лауферы въ рукахъ двухъ университетскихъ ветерановъ. Вокругъ стояла толпа любопытныхъ, со вниманіемъ слѣдившихъ за глубокомысленными комбинаціями двухъ враждебныхъ армій.
Далѣе, въ игрѣ еще болѣе-элементарной нѣсколько молодыхъ людей бросали кости.
Но были и такія группы, въ которыхъ пренебрегали этими играми: тамъ спорили о философіи или объ исторіи; проходили послѣднюю лекцію любимаго профессора; спорили громко; толковали Лейбница; уничтожали Локка и Бэкона, не щадя Рейда, Стюарта и другихъ корифеевъ шотландской школы. При имени Декарта пожимали плечами.
Въ двухъ шагахъ отъ этой, сидѣла другая группа. Разсуждали о любви. Говорили объ алыхъ устахъ и черныхъ очахъ. Донъ-Хуаны разсказывали свои похожденія: робкіе вздыхали, поэты мололи вздоръ, фанфароны лгали безпощадно.
Наконецъ, другія труппы по горло погружались въ политику, и одному Богу извѣстно, что дѣлалось съ Европой въ рукахъ этихъ Публиколъ!
Близь конторки мейстера Эліаса Коппа, подъ самымъ Магазиномъ Чести, за столомъ, сидѣло пятеро или шестеро молодыхъ людей, и между ними одинъ въ багровомъ плащъ. Этотъ яркій цвѣтъ не имѣлъ ничего удивительнаго въ обществѣ, гдѣ одинъ старался перещеголять другаго эксцентричествомъ своего костюма. Устудента въ этомъ плащъ, вмѣсто университетской фуражки на головъ, была шляпа съ широкими полями. Густые и черные какъ смоль волосы ниспадали по сторонамъ блѣдныхъ, бѣлыхъ щекъ его. Ему казалось около двадцати лѣтъ. Черты его, рѣдкой мужественной правильности, выражали въ своей гармонической цѣлости пламень юной силы, умѣряемой преждевременными совѣтами твердости не по лѣтамъ.
Взглядъ его былъ гордъ и повелителенъ; уста его, казалось, были сотворены для повелѣній.