Каждому хотѣлось вывѣдать тайну сосѣдей; и такъ-какъ эта мысль пришла всѣмъ троимъ въ одно время, то быстрые, лукавые взгляды ихъ встрѣтились.
Они знали другъ друга, и потому каждый отгадалъ благосклонное желаніе товарищей. Ни одинъ не смутился, ни одинъ не удивился.
Письменное тріо произвело въ нихъ сильную перемѣну. До прихода Клауса, они были разстроены и печальны; теперь, казалось, теплый, свѣжій воздухъ пахнулъ имъ въ лицо. Рейнгольдъ снова пріосанился фанфарономъ; пошлое лицо молодаго Авеля сіяло довольствомъ; у самого доктора разгладились морщины.
Нѣсколько минутъ молча смотрѣли они другъ на друга; потомъ кавалеръ Рейнгольдъ, какъ человѣкъ нескрытный и откровенный, заговорилъ первый.
-- Итакъ, сказалъ онъ, потирая руки и смотря на часы, на которыхъ было три часа: -- черезъ часъ касса запрется, и мы спасены!
-- О-го! сказалъ молодой Гельдбергъ: -- спасены! Какъ вы это понимаете?
Страхъ былъ великъ, но объ немъ уже не было и помина.
-- Я понимаю, отвѣчалъ Рейнгольдъ съ довольнымъ видомъ: -- что безъ меня домъ, вѣроятно, теперь бы уже не существовалъ.
Авель пожалъ плечами.
-- Вотъ какъ! повторилъ онъ: -- съ своей стороны, я не боюсь Маджарина Яноса... Истинная опасность грезила со стороны фан-Прэтта; онъ человѣкъ денежный... И если домъ дѣйствительно клонился къ паденію, я поддержалъ его.