Рейнгольдъ втайнѣ радовался такому результату.
Добрый Фан-Преттъ отиралъ сухіе глаза огромнымъ фуляромъ.
-- Господа, продолжала Сара, обращаясь къ двумъ посѣтителямъ: -- вы старинные друзья моего отца... я считаю васъ своими... предъ другими, у меня бы достало силы принудить себя молчать; но я знаю, что говорю передъ вами... Да, вотъ человѣкъ выбралъ подобнаго себѣ коварнаго лжеца... онъ послалъ его ко мнѣ, ко мнѣ, бѣдной, довѣрчивой женщинѣ!.. Я съ ужасомъ увидѣла въ рукахъ незнакомца тайны, которыя могли погубить моего мужа!... Онъ грозилъ мнѣ, -- я уступила, и теперь у господина-доктора должны быть сто тысячъ экю, похищенные у женщины, бывшей его другомъ.
Голосъ Малютки, въ которомъ слышались слезы, былъ краснорѣчивѣе самыхъ словъ.
-- Это гнусно, низко! вскричалъ Маджаринъ, сжимая кулаки. Рейнгольдъ и Авель молчали.
-- Ахъ, докторъ! любезный докторъ! проговорилъ фан-Прэттъ: -- не-уже-ли вы способны на такое черное дѣло?
Докторъ потупилъ глаза; слова тѣснились на его побѣлѣвшихъ, дрожавшихъ губахъ; но онъ энергически удерживался и казался мрачнымъ, важно-покорнымъ.
Комизмъ невольно пробивался сквозь эту сцену, которая такъ сильно клонилась къ драмѣ. Странная вещь! говорили о воровствѣ; а между-тѣмъ, это слово, принятое съ негодованіемъ покрайней-мѣрѣ половиной присутствовавшихъ, слѣдовало бы написать красивыми золотыми буквами на стѣнѣ залы.
Обвинители и обвиненные въ этомъ отношеніи были равны: ни для одного изъ нихъ слово "честность" не имѣло опредѣленнаго смысла.
Дѣйствительно, на совѣсти Авеля Гельдберга не было никакого преступленія; но это, можетъ-быть, отъ-того, что не было случая. Искать чего-нибудь похожаго на сердце между этими шестью собесѣдниками, можно было развѣ въ звѣрской груди Маджарина.