Тутъ газеты могутъ молчать,-- напрасный трудъ: крики ихъ ничего не прибавятъ къ всеобщему говору. Слушайте! Тамъ-то двадцать человѣкъ убито, пятьдесятъ ранено! Здѣсь бѣдныя малютки-дѣти мрутъ на рукахъ у матерей! И вотъ -- ноги подкашиваются... и слезы, и кровь!..
Слухъ съ быстротой электрическаго телеграфа пролетѣлъ всюду; все почувствовало, все угадало; камни возопіяли. И всѣ власти земныя, вмѣстѣ взятыя, не преградятъ пути этимъ траурнымъ вѣстямъ, до которыхъ внутренно каждый лакомъ.
Онѣ переходятъ изъ устъ въ уста; ихъ слушаютъ съ трепетомъ; ихъ повторяютъ, варіируютъ, разлагаютъ; и если чудовище одарено приличнымъ ростомъ, свѣтъ пріобрѣтаетъ ту несомнѣнную выгоду, что два или три мильйона праздныхъ проведутъ день не скучая.
Но всякая другая новость непремѣнно нуждается въ помощи, и отъ типографскаго станка зависитъ извѣстность или неизвѣстность факта.
Совершаются великія дѣла, и никто не подозрѣваетъ ихъ; явится ничего-незначащее событіе, и всѣ заговорятъ и захлопочутъ.
Кто хочетъ заставить говорить о себѣ, не подвергаясь непріятности топиться, вѣшаться, не полагая, во цвѣтѣ лѣтъ, живота своего подъ развалинами рухнувшаго дома, тотъ долженъ стараться пріобрѣсть благорасположеніе какого-нибудь журнала.
Кого журналъ взялъ подъ свое покровительство, тотъ, вѣрно, обезсмертитъ себя на двадцать-четыре часа... немаловажное дѣло! Иной модный говорунъ можетъ даже, если захочетъ, прославить васъ на цѣлую недѣлю. Наконецъ, тотъ, кого публика избрала въ привилегированные менторы, тотъ, кто силою мысли, одушевленія и слога захватилъ въ свои руки завидныя бразды современной критики, какъ, на-прим., Жюль Жаненъ, такой человѣкъ, понатужившись, продлитъ, пожалуй, ваше существованіе и до конца мѣсяца.
Журналистика удостоила своимъ высокимъ благоволеніемъ праздникъ Гельдберга. Благодаря графу де-Миремонъ, славившемуся между квази-литературными дѣйствователями, великолѣпіе древняго германскаго замка изумило весь Парижъ; Исидоръ Шовинель и Сигизмундъ Кокленъ, два толстяка, еженедѣльно возвѣщающіе купцамъ и ихъ сидѣльцамъ о всемъ, что дѣлается въ высшемъ св ѣ т ѣ, два раза говорили о дивной новости въ своихъ фельетонахъ.
Припадки англоманіи, со всѣмъ ихъ заученнымъ бредомъ, миновались: бульварные львы стали озадачивать добрыхъ людей уже не англійскими, а нѣмецкими барбаризмами.
Первый шагъ сдѣланъ, и Парижъ пришелъ въ страшную суматоху! Гельдбергъ произвелъ фуроръ; чудесные, фантастическіе разсказы разнеслись отъ блестящихъ салоновъ до самыхъ темныхъ заднихъ лавчонокъ.