Это было въ девять часовъ утра. Добрякъ Араби, прибывъ въ свою лавку, тотчасъ же отдалъ изумленной Галифардѣ приказаніе запереть дверь съ улицы.
Когда она исполнила волю повелителя, старикъ взялъ ее за илечи и втолкнулъ въ тѣсную кладовую, наполненную одними безобразными лохмотьями, которыхъ продать уже было совсѣмъ невозможно.
Въ-самомъ-дѣлѣ, уже съ недѣлю, какъ Жидъ былъ преданъ какой-то неразсчетливости; всякій вечеръ уносилъ онъ подъ полами своего истертаго полукафтанья больше, нежели могъ. Днемъ посылалъ онъ Ноно-Галифарду искать своихъ привычныхъ покупщиковъ и продавалъ, продавалъ безъ устали.
Что касалось до заемщиковъ, имъ приходилось плохо: Араби не давалъ больше взаймы.
Не къ-чему было предлагать ему какія-нибудь чрезвычайныя вознагражденія: онъ не поддавался никакимъ обольщеніямъ!
Всякій день, за часъ или за два до ухода, онъ закрывалъ лавку и на-крѣпко запирался въ своей конторкѣ.
Сама Ноно, какъ ни пыталась, увлеченная дѣтскимъ любопытствомъ, подсмотрѣть тайну старика, никакъ не могла догадаться, что дѣлалъ онъ въ-продолженіе этихъ двухъ часовъ.
Въ дверную скважинку она могла только разсмотрѣть, что хозяинъ мелькаетъ въ томъ углу конторы, гдѣ возвышалась до потолка лоскутная куча.
Но взоръ малютки ни разу не могъ проникнуть въ самый уголъ; добрякъ пропадалъ у нея изъ виду посреди комнаты, и за тѣмъ она слышала что-то, но ничего не понимала.
То былъ послѣдовательный глухой стукъ, который продолжался до-тѣхъ-поръ, пока не пробьетъ четыре часа.