Мне рассказывали за истину действие ревности, которое служит основанием следующей истории: я верю ему, думая, что одно воображение никак бы не могло изобрести такого случая, удивительного и нового.
Эдуард Либерг путешествовал по разным землям Германии, в надежде рассеять меланхолию, которая тем более угнетала его, что он не знал ее причины. Родясь в изобилии богатства, Эдуард еще не желал ничего сильно, хотя имел пламенное воображение и сердце чувствительное. Искусства и науки занимали его несколько времени, но слегка. Природа не хотела уступить фортуне в особенной к нему благосклонности: он был строен и мог служить моделью для изображения глубокой, но тихой горести. Нельзя было видеть его без какой-то неизъяснимой симпатии; всякий желал ему счастья; но всмотревшись в него, имел темное предчувствие, что ему определено быть несчастным. Известно, какое впечатление производят в женщинах сии прекрасные, меланхолические лица: многие хотели пленить Эдуарда; одна улыбка его считалась знаком отменного и лестного внимания; но в двадцать пять лет он еще не знал любви. Для таких характеров или нет страсти, или она решит навсегда судьбу их.
Либерг приехал в Шлезвиг, и будучи свойственником графа Мильгаузена, остановился у него в доме. Мы не скажем ни слова о хозяине: он был один из тех людей, которые дают хорошие обеды и блестящие балы, но которых едва примечают гости. Зато все угождали графине, и многие старались ей нравиться. Она умела в тридцать лет еще пленять молодых людей, но довольствовалась только славой побед своих. Впрочем ее лицо, весьма правильное, могло только нравиться с первого взгляда; оно не имело той прелести, которую дает нежная чувствительность, и которая милее самой красоты, отвечая, так сказать, за характер и никогда не обманывая. Физиономия графини изобразила бы ясно жестокость ее сердца, если бы она не принуждала себя улыбаться и с великим искусством не скрывала в умных глазах своих чего-то неприятного. В обществе находили ее любезной, а между четырех глаз скромной и нежной. Но если встречалась ей неожидаемая досада; если другая женщина разделяла с ней общее внимание, то улыбка ее вдруг исчезала и глаза могли испугать внимательного наблюдателя. Шлезвигские прелестники не замечали того: во всех землях обожатели кокеток не бывают опасны своей прозорливостью; они хотят только внимания, а кокетки отличия: это мена самолюбия и выгод его. Чувствительные люди требуют более, и для того холодные женщины шутят над ними, когда не могут пленить их; они разят своих неприятелей.
Граф Мильгаузен возбудил в жене своей великое любопытство узнать молодого Либерга, описав его человеком любезным, но совсем нечувствительным к женским прелестям. Она приготовилась к свиданию с ним, то есть истощила все хитрости туалета, и желая показаться ему во всей славе и пышности, пригласила обедать к себе лучших людей в городе.
Эдуард с первого взгляда нимало не полюбил графини, и в обхождении с ней изъявил единственно ту обыкновенную учтивость, которая не показывает ни малейшего желания нравиться. Графиня не обманулась, и чувствуя в первый раз, что не столько тщеславие, сколько ее сердце требует сей новой победы, она обнаружила более чувствительности, нежели искусства в немногих словах, сказанных ею Либергу, мало-помалу приманила его к себе, и в разговорах с ним забыла всех других гостей. Такое предпочтение было лестно для молодого человека, так, что он начинал уже открывать в ней любезность; особливо нравилась ему искренность ее. Графиня жаловалась на скучных и нескромных искателей; говорила о любви своей к уединению; уверяла, что истинное счастье может состоять только в союзе двух нежных сердец. Новая ли склонность к Эдуарду заставляла ее говорить таким языком, или она считала его лучшим способом пленить сердце такого человека? Может быть сердце и расчет вместе действовали в эту минуту: ибо переход от кокетства к любви никогда не бывает так скор, чтобы женщина при первом движении сердца могла оставить хитрости. Если бы Эдуард сделался пленником графини, то гордость скоро победила бы в ней склонность к нему; но она любила его до безумия оттого, что он первый не хотел покориться ей и дал чувствовать ужасную муку ревности.
Между тем, как они рассуждали о счастье, слуга объявил о приезде барона, баронессы и девицы Розен. Графиня должна была встать с места, и хотя скоро возвратилась к Эдуарду, но не могла никаким образом занять его: он взглянул -- и не спускал уже глаз с баронессы. Восемнадцать лет, редкая стройность, милое лицо, трогательная бледность, и наконец улыбка, которая, вместо внутреннего удовольствия, изображала горестью растерзанное сердце, делали баронессу столь привлекательной для Либерга, что он, едва зная имя ее, готов уже был всем пожертвовать для ее счастья.
Графиня видела причину его разъяснения. "Кажется, что баронесса Розен вас очень занимает?" спросила она: "находите ли ее красавицей?" -- Она уже не в таких летах, в которые можно пленять красотой, отвечал Эдуард: но признаюсь, что дочь ее кажется мне очень милой, тем более, что она есть совершенный портрет меланхолии. -- "Дочь ее, говорите вы? у нее нет детей; она только шесть месяцев замужем". -- Замужем? повторил Либерг с сильным внутренним движением: как! эта молодая женщина?.. "Да, она жена этого старика". -- Можно ли? кого же принял я за мать ее? -- "Сестру барона, девушку в 45 лет, которая еще не теряет надежды сыскать себе мужа".
Эдуард задумался -- через несколько минут встал, обошел комнату, сел против баронессы и не хотел смигнуть с нее. Девица Розен, сидевшая подле невестки, сочла себя предметом его лестного внимания, воспользовалась первым случаем вступить с ним в разговор, и делала ему вопрос за вопросом. Баронесса молчала, но когда поднимала глаза, то встречала Эдуардовы, беспрестанно на нее устремленные. Самые ответы его могли иногда к ней относиться. Например, девица Розен хотела знать, женат ли он? а после спросила, для чего не женится? Эдуард отвечал дрожащим голосом, что не всякому дано быть счастливым; что не всегда можно встретить ту, которая соединяет в себе любезность и добродетель с прелестями. "Можно также (примолвил он), встретив ее, в сердечной горести узнать, что она уже принадлежит другому!"... Баронесса потупила глаза; нежный румянец выступил на ее щеках; она испугалась его, еще более закраснелась, встала и подошла к столу, где муж ее играл в карты. Она боялась показать, что разумеет смысл Эдуардовых слов; а, может быть, еще более страшилась обмануться в своей догадке. Девица Розен, думая единственно о себе, начала доказывать Либергу, что не надобно никогда отчаиваться тому, кто имеет нежное сердце. Она без сомнения говорила очень убедительно и складно, но молодой человек не слыхал ни слова, следуя глазами за баронессой. Между тем хозяйка, нетерпеливо желая отвести его от старой кокетки, предложила ему играть в карты. Он согласился; проигрывал деньги и не чувствовал ничего, кроме сожаления о том, что баронесса уехала.
Кто мог бы читать в мыслях каждого из наших действующих лиц, тот, видя начало разных страстей, уверился бы, что сей вечер приготовил великие происшествия. Граф Мильгаузен, не заботясь ни о чем, что делалось у него в доме, заснул, как скоро остался один; но жена его от сердечного волнения не могла сомкнуть глаз. Эдуард казался нечувствительным к ее прелестям и влюбленным в баронессу Розен! Она признавалась себе, что наконец чувствует сама ту ужасную страсть, которую прежде только в других вселяла. Любовь и ревность вошли вдруг в сию гордую душу и произвели в ней страшную бурю. Эдуард был столь же беспокоен, как графиня Мильгаузен, и всего более сожалел о баронессе. Воображая, что могло заставить ее выйти в такой цветущей молодости за старика, он сочинял в голове целые романы; не разбирал собственных чувств своих; не знал, чего бояться, и на что надеяться; знал единственно то, что баронесса несчастлива, и вздыхал о судьбе ее. -- А ты, прекрасная Эльмина (имя баронессы), невольным образом думала о том молодом человеке, который привел тебя в краску. Он не говорил ни слова о любви; но его взоры и голос остались в твоей памяти. Невинное сердце твое следует какому-то милому влечению... но что ожидает тебя в будущем?
На другой день Эдуард пришел к графине пить кофе. Разговор их казался принужденным с обеих сторон. Хозяйка упоминала о всех женщинах, которые были у нее накануне, но не сказала ни слова об Эльмине. Либерг, заметив сие исключение, не хотел и сам говорить о ней. Ревность умеет все изъяснять по-своему: графиня из его молчания заключила, что он имеет особенную причину не упоминать о баронессе -- и терзалась в душе своей. Наконец пришел муж ее, и Либерг нечувствительным образом заставил его говорить об Эльмине. "Бедная (сказал граф) достойна сожаления всех добрых сердец; она вышла замуж за ревнивого старика в угождение отцу своему". -- Надлежало какой-нибудь важной причине решить ее на такую жертву, отвечал Эдуард. -- Я не вмешиваюсь в чужие дела, продолжал граф: а слышал, что барон Розен выиграл у Эльминина отца не только наследственное его поместье (недалеко отсюда, на Фленсбургской дороге), но еще и большую сумму денег на честное слово, которое он выкупил рукой своей дочери. -- Это правда, отвечала графиня: но злые языки прибавляют, что отец узнал связь Эльмины с одним молодым человеком, который учил ее музыке. -- Я никогда не слыхал об этой истории, сказал граф с глупым удивлением. -- Все темное скрывается, продолжала графиня: впрочем какое нам дело до семейной тайны? Я не люблю злословия. Правда, что баронесса печальна; но в ее состоянии можно грустить и без тех горестей, которые бывают следствием несчастной любви... Эдуард молчал, пораженный словами графини. Ему казалось непонятным, чтобы печальная Эльмина могла унизиться такой страстью. Он не знал, верить ли ему или не верить, и наконец остался в сомнении. Хозяин, желая возобновить разговор, спросил у него, долго ли пробудет он в Шлезвиге? Недолго, отвечал Эдуард, и заставил графиню раскаяться в выдуманной ею клевете насчет Эльмины: "Жаль, сказал граф: а если бы вы нас полюбили и вздумали остаться в Шлезвиге, то могли бы с большой выгодой купить поместье Лилиенвиз, о котором я говорил: барон Розен продает его". -- Какое поместье? спросил Эдуард в рассеянии. -- Эльминина отца, отвечал граф: говорят, что оно прекрасно, и баронесса тем более жалеет о нем, что она там выросла. -- Ах конечно! сказал Эдуард: оно должно быть прекрасно.