Одна графиня заметила странность сего ответа и старалась перервать разговор. Либерг ушел в свою комнату, желая быть один, для того чтобы мыслить об Эльмине. Думав долго, он решился избегать свидания с ней и немедленно ехать из Шлезвига; однако старался быть во всех лучших домах, тайно желая встретить Эльмину или по крайней мере слышать ее имя от других, а не от графини Мильгаузен, которая сделалась ему противна: она сказала, что сердце Эльмины было занято! Он нигде не встречал баронессы, но слышал от всех великую ей похвалу. Сердце его некоторым образом утешилось и через несколько дней Либерг захотел видеть поместье Лилиенвиз. Он нашел там старого слугу, который некогда носил Эльмину на руках и не мог без слез говорить о ней. Эдуард слушал его с величайшим удовольствием; ночевал в замке, и выехал из него уже на другой день вечером. Что он там делал? Везде был, все осматривал с добродушным слугой: дом, сад, рощи; и где вожатый его начинал разговор словами: здесь наша любезная Эльмина, Эдуард останавливался. Расспрашивая старика о воспитании молодой госпожи его, он узнал с живейшей радостью, что она училась музыке только у одного фленсбургского музыканта, человека лет в пятьдесят.
Счастливый Либерг на другой день поехал к барону Розену и в гостиной комнате нашел сестру его, которая так ласково говорила с ним в доме у графини Мильгаузен. Она чрезмерно ему обрадовалась, и слыша, что он желает купить сельский замок брата ее, побежала в другую комнату, крича: "Эльмина! Эльмина!" Баронесса пришла -- и затрепетала, увидев Эдуарда. Он также насилу мог поклониться ей; но девица Розен, едва не прыгая от радости, сказала невестке: "вообрази, что господин Либерг хочет у нас поселиться; хочет купить у брата замок!" и побежала уведомить о том барона.
Итак Эльмина и Либерг остались одни, не смея взглянуть друг на друга. Они молчали. Эдуард стыдился своего безмолвия, и чувствовал, что ему уже нельзя начать разговор каким-нибудь обыкновенным приветствием. Эльмина, боясь Эдуардова заключения о женщине, которая в собственном доме своем не умеет ничего сказать постороннему человеку, приехавшему за делом к мужу ее, думала и не находила слов. Наконец Либерг сказал: "Лилиенвиз есть прекрасное место!" а Эльмина отвечала ему: "там 16 лет я жила счастливо!" -- Ах знаю!.. и в ту же минуту Эдуард рассказал Эльмине историю детства ее. Сперва она удивилась; но скоро, предавшись милым воспоминаниям, начала сама говорить о памятных для нее случаях. Всякий, видя и слыша их, вообразил бы, что два друга, вместе воспитанные, после долговременной разлуки с живым удовольствием приводят себе на мысль время их младенчества. В несколько минут от глубокого молчания перешли они к такой дружеской искренности, что, услышав стук идущих людей, по невольному движению отодвинулись далее друг от друга. Нужно ли было им словами объявлять взаимную любовь свою?
Барон извинился перед Либергом, что он заставил его дожидаться. Совершенно напрасное извинение! Эдуард не чувствовал времени, и даже не приметил, что девица Розен успела между тем нарядиться: для того единственно она и выходила из комнаты. Согласились все вместе ехать на другой день в замок. Барон, не столько ревнивый, сколько жадный к деньгам, надеялся, что Эльмина, любя хвалить место своего рождения, возвысит его цену в глазах Эдуарда.
Счастье располагает к снисхождению, а Либерг блаженствовал в душе своей. Дней пять он всячески убегал графини Мильгаузен, чувствуя, что она приводит его в замешательство: быстрые глаза ее беспрестанно на него устремлялись; казалось, что она хотела читать в сердце, и не говорила, а допрашивала. Но тут Эдуард переменил свои мысли о ней, не желая никого судить строго; или, лучше сказать, он все забыл, думая единственно об Эльмине, с которой говорил так искренно, ласково, мило, и с которой надеялся провести следующий день. Кому сказать радость свою? Возвратясь домой, он спешит к графине, рассказывает ей о замышляемой им покупке, не именует Эльмины и считает себя отменно скромным; но всяким словом открывает графине душу свою и терзает ее сердце. Она всячески старается закрыть ревность свою -- без всякой нужды: Эдуард ничего не видит, не примечает. Ему хотелось только говорить о счастье завтрашнего дня; он говорит о нем: чего более?
Как время казалось ему долго! Наконец пришел час: Либерг у барона. Нескоро заложили карету; но Эдуарду уже нечего ждать: он видит Эльмину и радуется. Эльмина также очень весела, и могла бы удивиться своей необыкновенной веселости, если бы могла размышлять в эту минуту. Но сев в карету, Эльмина и Либерг задумались; едва смеют взглядывать друг на друга; и взоры их встречаются от времени до времени, кажется, единственно для того, чтобы сказать: будем осторожны! Если бы спросили у них: отчего вы задумались? отчего в таком принуждении? Они не умели бы отвечать. Замок открылся, и вдруг сердца их сделались веселы -- также не зная, отчего. Может быть, они думали, что будут там вольнее!.. Нет, любовники не думают, а только чувствуют.
Пошли все вместе осматривать дом; но скоро девица Розен, желая наилучшим образом угостить Эдуарда и занимаясь приготовлением обеда, скрылась от них. Барон, слыша стук въезжающей на двор кареты, с удивлением пошел узнать, кто приехал. Баронесса села, а Либерг подле нее. Им нетрудно было начать разговор: накануне они с таким удовольствием говорили о Лилиенвизе! Но, может быть, вид предметов слишком трогал душу; может быть, и что-нибудь другое действовало на сердце (кто знает, что происходит во глубине его?): только Эльмина и Либерг не могли сказать ни одного слова без умиления, и скоро замолчали; взглядывали друг на друга -- потупляли глаза в землю, чтобы сокрыть слезы -- и тем самым обнаруживали свою чувствительность. Барон возвратился -- с графиней и с графом Мильгаузен! Эльмина и Либерг побледнели... Графиня терзалась ревностью, но хотела показываться веселой, смеялась и говорила, что ей вдруг пришло на мысль удивить их своим явлением в Лилиенвизе; что граф обрадовался этой забавной мысли; но что она впрочем боится такой нескромности, и просит баронессу быть искренней. Эльмина, следуя обыкновению, уверяла, что она сердечно рада ей -- и смотрела на Эдуарда, заставляя его сказать то же. Следственно и ему должно было говорить о своем удовольствии. Но бедная девиза Розен не скрывала досады; она не боялась такого ребенка, как Эльмина; но графиня казалась ей опасной! Ее брат и граф были одни искренно веселы: первый оттого, что Эдуард покупал замок его хорошей ценой, а другой верил жене, которая поутру сказала ему, что им будет очень весело в Лилиенвизе! Все прочие не думали забавляться, и, к довершению неудовольствия, графиня приступала к Эдуарду, чтобы он возвратился в город вместе с ней. Девица Розен внутренне кляла ее: Эльмина только огорчалась, и гораздо более страдала в душе.
Любопытный спросит, чего хотел Эдуард, предаваясь страсти к замужней женщине, которая не могла сделать его счастливым без нарушения святой должности? Вот письмо Эдуарда к другу его, который предложил ему сей вопрос:
"Я всегда говорил, что людей рассудительных можно назвать тиранами чувствительных сердец: возьми это, если хочешь, на свой счет, любезный друг, только позволь мне не отвечать на все вопросы твои. Ты говоришь о надежде: бедный человек! Какая мне в ней нужда? Если бы Эльмина имела достойного супруга, то я (клянусь Небом!) хотел бы одного удовольствия говорить иногда о ее счастье. Сохрани меня Бог от мысли прельстить ее! Не хочу даже и слышать от Эльмины, что она имеет к мне склонность. На что? я знаю, что мы любим друг друга навеки и без всякого раздела в чувствах. Довольно для меня счастья беспрестанно думать о ней, иногда видеть ее, жить в том доме, где она родилась и выросла!
За несколько дней перед сим в Шлезвиге был маскарад. Я знал, что Эльмина там будет; мог бы узнать, и в каком платье. Девица Розен готова мне все рассказывать, и через нее сведал я подробности Эльмининой жизни, отчасти горестные, но для меня бесценные. По крайней мере всякий раз знаю состояние души ее, и стараюсь избегать в разговоре всего, что могло бы иметь к нему отношение. В свете так часто бываем мы жестокими от незнания! Эта мысль всегда делала меня молчаливым с теми людьми, которых лица ясно изображают горестную, нежную душу. Веселье тяготит их, а сожаление может показаться им оскорбительным; всего гордее печаль, которая скрывается. -- Обращаюсь к маскараду. Девица Розен без сомнении не потаила бы от меня, как будет одета ее невестка; но мне хотелось самому узнать ее. Я ходил в домине равнодушно из залы в залу, несмотря на заманчивые ласки одной Калипсы (вероятно, графини Мильгаузен), и вдруг увидел двух женщин: одну в образе Дианы, а другую в простой одежде голштинских крестьянок. Могло ли ошибиться мое сердце? Для кого Эльмина так оделась? Разве я не знаю, что отец любил видеть ее в этом наряде, не скрывающем ее живописного стана, который хвалит даже и графиня Мильгаузен, хотя она без Эльмины могла бы назваться самой стройной женщиной в свете? Дианой была конечно девица Розен. В тесноте они потеряли друг друга: я шел за Эльминой и начал говорить с ней. Сперва она хотела удалиться, но узнав меня по голосу, остановилась и взяла мою руку, показывая, будто меня не знает. Следственно и я мог говорить с ней как с голштинской крестьянкой; говорить то, чего никогда не осмелился бы сказать Эльмине, и чего даже в шутку ни за что бы не сказал другой женщине. Одна Эльмина могла разуметь слова мои, и сперва отвечала на них притворным, а после обыкновенным своим голосом. Казалось, что мы согласились обманывать не друг друга, а самих себя. Маска есть удивительная вещь! Баронесса увидела девицу Розен и рассталась со мной. Я терял ее из виду, находил и снова терял. Вдруг Эльмина выбежала из другой залы, бросилась прямо к мне, и схватив с себя маску, закричала: Господин Либерг! защитите меня! Боже мой! как она была прелестна!.. Два человека в доминах шли за нею, и видя ее без маски, изумились. "Извините, милостивая государыня!" сказали они: "нас обманули. Мы никогда не осмелились бы оскорбить баронессу Розен". Я трепетал от досады: Эльмина просила их удалиться. Маски исчезли. Она пошла со мной искать невестку и не велела мне говорить барону об этой истории. Я дал слово, думая единственно о том, что Эльмина без сомнения узнала меня, когда бросилась ко мне в объятия с криком: Господин Либерг! защитите меня! Никогда, никогда не забуду ее голоса!.. И теперь занимаюсь портретом Эльмины во весь рост. Совершенство искусства есть то, чтобы изобразить милую сердцу. Может быть десять раз смараю написанное, но конечно успею в своей работе, беспрестанно видя перед собой образ ее, лицо, глаза, выражение страха и доверенности. Портрет должен стоять в горнице, в которой некогда жила Эльмина: там буду я наслаждаться счастьем, неизвестным целому миру. -- Прости. Думая обо мне, можешь себе сказать: что ни ожидает Эдуарда в будущем, но он жил и блаженствовал в свете!"