Между тем, как Эльмина и Либерг невинным образом предавались взаимной склонности, ужасная ревность готовила для них бурю. Графиня Мильгаузен клялась погубить соперницу; умела быть хитрой и вдали собирала облака: гроза приближалась, а несчастные любовники не думали беспокоиться! Сперва разнесся слух, что г. Либерг страстно влюблен в баронессу Розен, и купил замок Лилиенвиз единственно для того, чтобы жить там среди нежных воспоминаний. Это была правда, но одна графиня Мильгаузен могла угадать ее. Скоро заговорили о том во всех домах, кроме дома графини, которая не дозволяла (по ее словам) клеветать на любезную Эльмину, и вступаясь за нее с притворным жаром, требовала более снисхождения, нежели справедливости: вечная уловка коварства!.. Графиня была причиной маскарадной истории, уверив некоторых молодых людей, что под маской голштинской крестьянки скрывалась женщина распутная. Когда же они рассказали ее происшествие, она изумилась, извинялась в своей ошибке и не велела им говорить о том; но через два дня во всем городе рассказывали, что баронесса Розен, ослепленная страстью, среди публичного маскарада бросилась в объятия к Эдуарду. В самом маскараде графиня, в платье Калипсы, шутила над бароном и говорила, что только он один не знает, с кем ходит жена его; и Либерг, пришедши с ней к мужу, мог бы приметить его холодность, если бы он не так занят был своими мыслями. Кто не знает страшных действий злословия? Недели через две Эльмина заметила к своему изумлению, что муж при всяком случае изъявляет к ней презрение; что в обществах ласкают ее менее прежнего, и что молодые люди начали обходиться с ней гораздо вольнее. Несмотря на свою невинность, она огорчилась. Когда порок может отомстить добродетели, тогда варварство его бывает ужасно: бедная Эльмина узнала то опытом.
Либерг, которому барон Розен отказал от дома, знал страдание несчастной Эльмины и беспрестанно мучился в душе своей. Что делать? Что говорить в свете? Молчание утверждало слухи; хладнокровное опровержение их казалось ему невозможностью; а всякое слово, сказанное им с жаром и чувством, могло обнаружить его сердце. Он решился всем счастьем своим жертвовать спокойствию Эльмины -- и ехать из Шлезвига; но ему хотелось утешения в горести; хотелось, чтобы сама Эльмина велела ему удалиться. Эдуард написал к ней: "Если возвратите мне кольцо, завернутое в этой бумаге, то я заключу, что мы никогда не разумели друг друга; а если пришлете мне на обмен другое, то скажите: удались, Эудард! сердца наши одно чувствуют".
Баронесса не могла перенести своих горестей, и томилась, не будучи больной. В свете не верят душевным болезням: кто их видит? кто угадывает? Злословие, которого она была жертвой, открыло ей тайну любви ее. Эльмина сперва ужаснулась; но злоба людей не оставила ей никакого утешения, кроме сей самой любви. Осужденная страдать, она хотела лучше страдать за Эдуарда, чтобы иметь более сил и терпения. Бедная невинность! отчаяние есть самое опасное искушение добродетели; и кто может строго судить тебя, тот не знал в жизни бедствий. ...Эльмина, получив Эдуардово письмо, не колебалась ни минуты: сняла с руки кольцо матери своей, которое было для нее всего милее, и послала его, не в залог любви, а в знак дружбы, хотящей при дверях гроба утешить предмет своей любезным памятником нежности! Эдуард, взяв его, содрогнулся: казалось, что будущее в сию минуту открылось душе любовника.
Не имея сил таить своей горести, он приехал к графине Мильгаузен, которой злоба была ему неизвестна. Оставляя Шлезвиг, Эдуард хотел проститься с ней; хотел, чтобы она писала к нему, и надеялся иметь через нее сведение об Эльмине. Сия жестокая женщина веселится отчаянием, действием ее коварства; под видом дружбы углубляет кинжал в сердце человека, который требовал от нее утешения; жалеет о нем для того, чтоб более терзать его, и входит во все подробности, чтобы долее наслаждаться местью. Несчастный Либерг не мог спастись от ее сетей; сам наслаждался своими мучениями, которые она умножала, и расстался с ней, думая, что он оправдал баронессу, и никак не воображая, что вверил тайну ее сопернице: тайну Эльминина портрета и кольца. Он уехал в ту же ночь из Шлезвига в Альтону.
Такие жертвы укротят ли ревность? остановят ли злословие, которое всегда быстро разливается и медленно отступает назад? Нет, самый Едуардов отъезд назвали верным доказательством Эльминина преступления, и муж ее, пылая гневом, объявил ей, что Либерг, по общему мнению, оставил ее тогда, когда удовлетворил страсти своей. Эльмина, растерзанная в душе и наконец уже явно больная, желала удалиться от света. Барон уехал с ней в деревню миль за 10 от Шлезвига, где несчастная через несколько месяцев умерла, свидетельствуясь одним Небом и Эдуардом в своей невинности!
Графиня Мильгаузен будучи с некоторого времени покойнее, присвоила себе через письма удивительную власть над Либергом, и надежда, быть когда-нибудь любимой, воскресла в ее душе. Она уведомила его об Эльминином отъезде, и так живо описала свое прискорбие, что Эдуард был тронут ее мнимой чувствительностью. Он отвечал ей с той нежностью, которую несчастная любовь обыкновенно изъявляет утешающей дружбе, и всякое ласковое выражение приводило в восторг графиню. Узнав об Эльмининой смерти, она уговорила мужа своего ехать в Альтону, чтобы приготовить несчастного Либерга к сему ужасному известию. Увидев ее, он затрепетал... смотрел и не мог спросить. Графиня, пораженная его бледностью и видом изнеможения, залилась слезами и хотела мало-помалу открыть ему печальную истину; но Эдуард вдруг собрал силы, не дал ей говорить и сказал: "одно слово: жива ли еще Эльмина?" Нет, отвечала графиня слабым голосом. Эдуард погрузился в мрачную задумчивость, не слушал никаких утешений и с твердостью, которая была последним усилием отчаяния, велел людям своим готовиться к отъезду. "Дружба все извиняет", сказал он графине: "дайте мне быть твердым! Ваше присутствие умножает горесть мою: одно слово может отнять у меня все силы. Только в Лилиенвизе могу сносить жизнь; а если умру, то хочу по крайней мере сомкнуть глаза среди милых воспоминаний". Он бросился в карету и закрыл себе голову, чтобы не слыхать ничего и не видать противного ему света... Графиня оцепенела. Какой стыд! Какая награда за ее дружескую ревность? Она забывала, что действовала единственно для себя, и что Либерг, узнав истину, мог бы в одно время отомстить за Эльмину и кончить жизнь свою, которая тяготила его. Он приехал в Лиленвиз с ужасным волнением в душе; увидел там слезы, проливаемые об Эльмине, и сам облегчил ими сердце свое. Пламенное его воображение составило наконец призрак, которого описать невозможно. Смешивая жизнь с вечностью, воспоминания с надеждами, он занимался только прошедшим и будущим; и в том и в другом воображал Эльмину с собой, не думая о преграде между живыми и мертвыми.
Как скоро в Шлезвиге узнали о смерти баронессы Розен, так скоро все начали хвалить ее! Вспомнили ее нежную привязанность к родителям, покорность к воле грубого мужа, благодетельность и кротость; видели в ней одну мученицу несправедливости, и самые жестокие судьи признавались, что любовь, которой жертвуют спокойствием, жизнью и всем, кроме добродетели, достойна более сожаления, нежели укоризны. Одним словом, всякий желал ехать к Эдуарду, чтобы изъявить ему знаки уважения и самого искреннего участия. Но он никого не хотел видеть, презирая легкомысленную публику, которая убивает человека и после оплакивает жертву свою; не верил утешениям, не искал и не желал их. Горесть соединяла его с Эльминой: ему казалось страшно потерять ее.
Графиня Мильгаузен, волнуемая любовью, злобой, надеждой и отчаянием, жила уединенно, и приметно худела. Когда желание сохранить красоту приводило ее к зеркалу. она плакала с досады, видя на лице своем напечатленные знаки горести и тайных угрызений совести. Только однажды, употребив все способы искусства, графиня могла еще с улыбкой взглянуть на себя: она ехала в Лилиенвиз, в надежде, что Эдуард примет ее; но ей отказали. Она возвратилась с отчаянием в душе и с мыслью умножить свои злодеяния новыми, которые всякому другому показались бы напрасными. Можно ли было вредить сопернице во гробе? Можно ли истребить воспоминания любви, которая переживает надежду?
Через несколько месяцев подали Эдуарду письмо, надписанное неизвестной рукой. Он принудил себя распечатать его, и нашел в нем следующее: "После Эльмининой смерти, которой никто не был свидетелем, муж ее не возвращался в Шлезвиг. Говорят, что он путешествует: правда ли это? Честь оскорбленного супруга могла найти необыкновенный способ мести. Подумайте!" -- Чтобы изъяснить действие, произведенное в Эдуарде сей запиской, надлежало бы описать все мысли, которые представлялись душе его со времени Эльминой кончины: кто же может истолковать мечты пламенного воображения, которое в одном смешении, в одном хаосе идей находило средство избавляться от ужасного отчаяния? Эльмина, мертвая для света, жила в Эдуарде: он был в каком-то меланхолическом спокойствии. Письмо привело его в страшное волнение. Он думал о нем, мучился и всякую минуту ждал -- а чего? не знал сам. -- Через неделю Эдуард получил другое письмо той же руки: "Знайте, что о вас беспрестанно думают; расспрашивают, разведывают. Слух о путешествии барона Розена несправедлив. Все откроется. Будьте мужественны, и верьте тайному другу. Не выезжайте из Лилиенвиза, и ради Бога ничего не предпринимайте!" Этот совет был нужен: Либерг справлялся о месте, где, как говорили, умерла Эльмина: он уже сомневался в ее действительной кончине, и хотел идти туда в крестьянском платье, закупить привратника, войти в замок, узнать все горестные подробности. Сам гроб Эльмины не устрашил бы его: он дерзнул бы нарушить спокойствие мертвых и в могиле искать уверения, не столь мучительного, как неизвестность. Состояние его в самом деле было несносно в сравнении с прежней горестью и с ее милыми привычками. Он день и ночь ходил по лесу вокруг замка; не мог вздохнуть свободно; кричал и сам ужасался своего крика; изнуренный усталостью, падал на землю, и сжимая голову обеими руками, напрасно хотел собрать идеи свои. Эдуард чувствовал, что мог навеки лишиться разума. Усердие слуг казалось ему тягостным: он спрашивал у них только, нет ли писем? и через неделю прислали ему из города следующую записку: "Приезжайте завтра в Шлезвиг; не показывайтесь никому; наденьте то же платье, в котором вы были в маскараде, вечно для вас незабвенном; войдите с приложенным билетом; замечайте; будьте скромны, и ни о чем более не думайте!" Пусть решится судьба моя! воскликнул Эдуард, и хладнокровно зарядил пистолет, чтобы взять его с собой. Ожидал нетерпеливо следующего дня, однако был довольно спокоен, и ночью заперся в той комнате, где стоял Эльминин портрет. Он рассматривал его с восторгом: никогда еще ангельское лицо ее не делало в нем такого живого впечатления. Платье, надетое единственно для того, чтобы ему нравиться; маска, снятая при восклицании: будьте моим защитником! кольцо, бывшее на руке его, сей драгоценный залог, данный ему в утешение; темная надежда, которой он предавался, и которую в то же время хотел удалить от себя -- все питало его воображение. Ему казалось, что Эльмина смотрит на него с улыбкой -- и наконец благодетельный сон закрыл глаза Эдуардовы. Спи, несчастный!
На другой день Либерг приехал в город к самому началу маскарада; надел домину, маску и вошел в залу... Эта сцена вспоминает ему день счастья, и слезы текут из глаз его. Воображение взяло над ним такую власть, что он едва уже помнил, для чего приехал в маскарад; оперся на колонну и терялся в сладких мечтах. Вдруг является женщина... Эльминина роста, такая же стройная, и в том же платье, которое не выходило из его мыслей. Эдуард затрепетал... хочет идти и не может; следует за ней глазами, теряет ее из виду -- вздыхает, и стоит неподвижно. Женщина опять является... Эдуард снова устремляет на нее глаза, и перестает сомневаться. Она смотрит во все стороны, кого-то ищет, ожидает, желает. Он подходит к ней... Маска видит его, останавливается... Оба смотрят друг на друга, и Либерг, следуя невольному движению, подает ей дрожащую руку, которую берут также с сильным трепетом. Их толкают, теснят: они не чувствуют -- и говорят одними вздохами. Наконец Либерг произносит милое имя Эльмины, и незнакомка жмет его руку. Эдуард влечет ее в пустую залу, и бросается на канапе; они опять смотрят друг на друга. Либерг рыдает; холодный пот льется с его лица; маска взмокла на нем от слез; воск ее таял. Он говорит, и мешается в словах; просит, заклинает ту, которая его слушает, сказать ему хотя одно, одно слово. Она снимает перчатку, кладет руку себе на рот и показывает, что не может говорить. Эдуард едва понимает сей знак: он видит кольцо свое, отосланное им Эльмине, и не может владеть собой; ломает себе пальцы, смеется, и радость его ужасна. Незнакомка вскает, и движением руки велит ему следовать за собой. Она бежит, и нетерпеливый Эдуард хотел бы еще лететь с ней. Они входят в коридор, слабо освещенный, где никого не было. Либерг бросается на колени; говорит все, что может вдохнуть страсть и восклицает: "Ради Бога! Прекратите мое страдание! Дайте мне видеть черты ваши! Одно лицо Эльмины может удержать разум мой, которой готов навсегда меня оставит!" Ему показывают, что желание его исполнится. Незнакомка дрожащей рукой берется за маску -- останавливается, медлит... Эдуард снова умоляет ее... Маска падает на землю: он видит... на прекрасном теле... на белой шее... мертвую голову!.. С ужасом отступает назад, кричит... Мертвец зажимает ему рот... Он рвется из рук его... схватывает пистолет, взятый им с собой... взводит курок, приставляет себе ко лбу... Мертвец хочет вырвать его... выстрел раздается... Эдуард слышит звук, и без памяти падает на землю.