Этотъ разсказъ имѣетъ автобіографическій характеръ. Онъ написанъ въ Шлиссельбургѣ въ 1892 г. по просьбѣ моего товарища, H. А. Морозова, чѣмъ и объясняются начальныя строки разсказа.
В. Фигнеръ.
Если у тебя была хорошая няня, то ты съ удовольствіемъ припомнишь ее... Если же ея не было, то тебѣ будетъ пріятно узнать о моей... И такъ какъ въ обоихъ случаяхъ ты останешься доволенъ, то слушай!
Жило-было одно дворянское семейство. Это было мое семейство: отецъ, мать да насъ 8 человѣкъ -- дѣтей. Двое умерли маленькими, а я осталась старшею. И была у насъ, какъ водится, няня. Звали ее: Наталья Макарьевна, но мы-то, дѣти, конечно, звали ее попросту "няней". Какъ я ее помню, она была уже стара: "седьмой десятокъ идетъ"... отвѣчаетъ, бывало, когда ее спросишь о лѣтахъ... и этотъ 7-ой десятокъ былъ, кажется, безконеченъ, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все былъ ей седьмой десятокъ: и когда я была маленькой, и когда выросла большой... вышла изъ института, вышла замужъ,-- няня все твердила: "седьмой десятокъ"... И, такъ какъ ей, кажется, не было причинъ скрывать свои годы, то справедливость заставляетъ думать, что она искренно забыла свой возрастъ или сбилась со счету.
Во всякомъ случаѣ, няня была еще чрезвычайно бодрая и дѣятельная старушка и, не покладая рукъ, работала на господъ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу; заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктовъ, ягодъ и грибовъ на зиму; плела на клюшкахъ прекрасное кружево и вязала тончайшіе, всѣ въ узорахъ, чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица. Какъ сейчасъ помню ея небольшую, съ чулкомъ въ рукахъ, немного сгорбленную фигуру, съ маленькими свѣтло-голубыми глазами и крупнымъ носомъ, на которомъ возсѣдаютъ пребольшіе и пребезобразные, древніе, какъ и она сама, очки въ мѣдной оправѣ.
Когда въ Россіи пошла "цивилизація" (а она пошла, кажется, со времени эмансипаціи крестьянъ), и расползлась повсюду, то мы какъ-то міромъ -- соборомъ уговорили няню сняться въ фотографіи. Няня любила старыя времена и относилась отрицательно ко всѣмъ новшествамъ, видя въ нихъ дьявольское навожденіе и признаки близости свѣтопреставленія.
Много нужно было хлопотъ и упрашиваній, чтобы затащить ее къ фотографу. Тамъ, въ рѣшительную минуту, отъ страха и смущенія она такъ выпучила глаза и сжала губы, что на ея портретъ,-- который и до сихъ поръ, должно быть, лежитъ въ деревнѣ и можетъ удовлетворить любого археолога,-- нельзя смотрѣть безъ смѣха.
Да! надо сказать правду -- няня не была красива, но сама-то она была другого мнѣнія на этотъ счетъ, по крайней мѣрѣ, относительно прошлаго... Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопросъ: "няня! почему ты не вышла замужъ?"... Няня какъ-то загадочно смотрѣла вдаль и, помолчавъ съ минутку, отвѣчала ничего незначащимъ: "такъ!.. А затѣмъ, внезапно оживляясь и какъ бы боясь, чтобъ мы не приписали ея дѣвичества ненадлежащей причинѣ, прибавляла: "а красавицей была: глаза голубые... волосы, черные, какъ смоль, кудрями вились "по сю пору" -- и она указывала на мѣсто, гдѣ подъ кофточкой должна была находиться ея талія,-- "а грудь во какая"!.. и она отставляла руку на полъ-аршина отъ своей высохшей груди. Этотъ послѣдній наивный аргументъ былъ столь убѣдителенъ, что мы привѣтствовали его дружнымъ взрывомъ хохота, а няня, глянувъ на насъ, бросала полусердитое: "озорники!" и углублялась въ чулокъ. Но, какъ бы тамъ ни было въ прощломъ,-- въ настоящемъ она бы не понравилась тебѣ... Но что-жъ изъ того?! "Намъ съ лица не воду пить", говоритъ поэтъ,-- и мы, дѣти, не промѣняли бы ее ни на какую писаную красавицу.
Какое удовольствіе, бывало, усѣвшись безцеремонно къ ней на колѣни, шлепать дѣтскими рученками ее по шеѣ или, охвативъ голову, осыпать постепенно поцѣлуями все это старческое лицо: низкій лобъ, морщинистыя щеки и маленькіе выцвѣтшіе глаза!..
Къ тому же у няни былъ такой славный, мелодичный голосъ! Она никогда не пѣла... по крайней мѣрѣ, я не помню этого... Она только разсказывала,-- сказки разсказывала... Да и сказокъ-то она знала не много... Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну единственную... по крайней мѣрѣ, я только одну и помню: злая мачеха-царица превращаетъ нелюбимаго пасынка въ козленка... отецъ, не зная этого, велитъ заколоть козленка для пиршества... но Аленушка, сестра царевича, спасаетъ брата, разрушая чары мачехи въ самую рѣшительную минуту, когда: