"Котлы кипятъ кипучіе,
Ножи точатъ булатные".
Ахъ, какъ хорошо разсказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо!.. Никогда, бывало, не устанешь слушать ее... Я и теперь послушала бы! и ты бы послушалъ... Должно быть, думаю я теперь, именно ради мелодіи этого старческаго речитатива, звучавшаго какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее...
А еще няня любила поговорить о разбойникахъ, о бѣглыхъ, о злодѣйствахъ извѣстнаго Быкова, о кладахъ, которыхъ видимо-невидимо кругомъ, подъ землей. Бѣглые и клады были положительно слабостью няни. Въ каждомъ лѣсочкѣ, въ каждомъ оврагѣ чудились ей ихъ скрытыя убѣжища и мѣстонахожденіе, такъ, что первая мысль, которая у меня и теперь явится, когда я посѣщу дикія и уединенныя мѣста, гдѣ я бывала въ дѣтствѣ, будетъ непремѣнно о бѣглыхъ. О кладахъ и говорить нечего: навѣрное, гдѣ-нибудь да таятся они! все дѣтство мы мечтали о нихъ,-- жаль только, что не нашли ничего. Уже лѣтъ 12--13 увидимъ, бывало, гдѣ-нибудь вдали, въ полѣ, блеститъ что-то... солнце на стеклышкѣ играетъ... сестры, братья сейчасъ же въ походъ... за алмазомъ или брилліантомъ.
То были, конечно, дальніе отголоски Поволжья, преданья о городѣ Болгарахъ, традиціи о находимыхъ кое-когда древнихъ серебряныхъ монетахъ.
Но развѣ одни разсказы привлекали насъ къ нянѣ?! У нея всегда былъ лакомый кусокъ для насъ: всякія сласти, заповѣдныя баночки съ груздочками, рыжиками и вареньемъ; всегда кипѣлъ самоварчикъ, и была мята и малина, чтобъ напоить, если головка болитъ или глазки невеселые... былъ, наконецъ, завѣтный желтый сундукъ, предметъ всѣхъ дѣтскихъ вожделѣній... Тамъ, въ этомъ сундукѣ, который раскрывался въ особенно добрыя минуты,-- на крышкѣ виднѣлись налѣпленныя картинки съ конфектъ, которыя мы великодушно дарили нянѣ, съѣвъ содержимое, и которыя теперь имѣли вновь прелесть новизны для насъ... Въ сундукѣ, какъ у прохожаго венгерца, лежали накопленныя десятками лѣтъ различныя матеріи, шерстяныя и ситцевыя, съ цвѣточками и безъ цвѣточковъ, подаренныя дѣдушкой, мамочкой, дядей, и исторію которыхъ мы охотно выслушивали... Тамъ же хранились разныя табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дѣти такъ любятъ разсматривать, дай только волю ихъ рукамъ и не стѣсняй любознательность.
Но все это пустяки.... то есть я говорю пустяки, а дѣло-то въ томъ, что няня, въ первые десять лѣтъ нашей жизни, была единственнымъ существомъ, съ которымъ мы чувствовали себя свободно и которое не ломало насъ; она одна, какъ умѣла и какъ могла, любила и ласкала насъ, и ее одну мы могли любить и ласкать безъ стѣсненія.
Въ семьѣ насъ держали строго, даже очень строго: отецъ былъ вспыльчивъ, суровъ и деспотиченъ... Мать -- добра, кротка, но безгласна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить передъ отцомъ она насъ не могла и не смѣла,-- а безусловное повиновеніе и подавляющая дисциплина были девизомъ отца. Откуда онъ набрался военнаго духа -- право, не знаю... Быть можетъ, самъ воспитывался такъ или эпоха Николаевщины наложила свою печать на его личность и на его взгляды на воспитаніе -- только трудно намъ было... Вставай и ложись спать въ опредѣленный часъ; одѣвайся всегда въ одно и то же, какъ бы форменное, платье; причесывайся такъ то... не забывай оффиціально здравствоваться и прощаться съ отцомъ и матерью, крестись и благодари ихъ послѣ каждаго пріема пищи; не разговаривай во время ѣды и жди за столомъ своей очереди послѣ взрослыхъ; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни отъ чего, что тебѣ даютъ; доѣдай всякое кушанье безъ остатка, если даже оно тебѣ противно; если тебя тошнитъ отъ него -- все равно -- ѣшь, не привередничай, пріучайся съ дѣтства быть не прихотливымъ. Довольствуйся молокомъ вмѣсто чая и чернымъ хлѣбомъ вмѣсто бѣлаго, чтобъ не изнѣжить желудка; безъ жалобъ переноси холодъ.... Не бери ничего безъ спроса и въ особенности не трогай никакихъ отцовскихъ вещей; если сломалъ, разбилъ или даже не на то мѣсто положилъ,-- гроза на весь домъ и наказаніе: уголъ, дерка за уши или порка ременной плетью о трехъ концахъ, всегда висящей наготовѣ въ кабинетѣ отца. Наказывалъ же отецъ жестоко, безпощадно. Весь домъ ходилъ, какъ потерянный, послѣ экзекуцій надъ моими братьями. Никакая малость не проходила даромъ; былъ заведенъ порядокъ ничего не скрывать отъ отца -- отъ насъ требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала примѣръ: сердце ея обливалось кровью, зная послѣдствія нашихъ проступковъ,-- но ни одна черта нашего поведенія не утаивалась отъ строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность съ огнемъ и кипяткомъ: если жгли руки, обваривали кипяткомъ, падали и получали поврежденія при дѣтскихъ проказахъ и затѣяхъ,-- къ естественному наказанію -- боли, прибавлялись нравственныя и физическія истязанія отъ отца. Правда, дѣвочекъ онъ не билъ; не билъ послѣ того, какъ меня, шестилѣтняго ребенка, за капризъ въ бурю, при переходѣ черезъ Волгу на паромѣ, чуть не искалѣчилъ... Но отъ этого не было легче: мы боялись его пуще огня.... одного его взгляда, холоднаго, пронизывающаго, было достаточно, чтобъ привести насъ въ трепетъ, въ тотъ нравственный ужасъ, когда всякое физическое наказаніе отъ болѣе добродушнаго человѣка было бы, кажется, легче перенести, чѣмъ эту безмолвную кару глазами.
И среди этой убійственной атмосферы казармы и бездушія -- единственной свѣтлой точкой, одной отрадой и утѣшеніемъ была няня. Внѣ ея не было ни свободы, ни признанія личности въ ребенкѣ, какъ будущемъ человѣкѣ, ни пониманія дѣтскаго характера, дѣтскихъ потребностей... ни малѣйшаго снисхожденія къ дѣтскимъ слабостямъ.... одна безпощадность и плеть... Только въ комнатѣ няни, куда отецъ никогда не заходилъ, только съ ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, дѣтьми и даже господами и притомъ любимыми, балованными дѣтьми и господами. Это былъ своего рода храмъ-убѣжище, гдѣ униженный и оскорбленный могъ отдохнуть душой. Здѣсь можно было излить всѣ дѣтскія горести и обиды, найти ласку и сочувствіе... зарывшись въ нянины колѣни, выплакать горе и осушить слезы ея поцѣлуями.... Добрая душа! Какъ бы безъ нея мы жили!? Это былъ цѣлый міръ теплоты и нѣжности, непринужденной веселости, любви и преданности....
И, какъ подумаешь, что эта привязанность и нѣжная отзывчивость изливалась въ теченіе многихъ и многихъ лѣтъ и не на одно, а на цѣлыя три дѣтскія поколѣнія, невольно остановишься съ благоговѣніемъ. Да! Цѣлыхъ три поколѣнія!... Дѣвочкой лѣтъ 6 взяли ее къ дѣдушкѣ, Христофору Петровичу, не столько, чтобъ смотрѣть, сколько, чтобъ играть съ нимъ: ему было года 3 или 4. Выросъ дѣдушка -- выросла и няня; его отдали въ ученье, а ее -- въ дѣвичью учиться всякимъ рукодѣльямъ и домашнимъ искусствамъ. Когда дѣдушка женился на бабушкѣ -- няню отдали молодымъ. Родилась мамочка, родился братъ ея и три сестры... Всѣхъ ихъ выняньчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку -- няню отдали имъ. Родился братъ Саша... родилась я и еще шесть человѣкъ,-- всѣхъ восьмерыхъ выняньчила няня и могла бы няньчить и моихъ дѣтей!...