Ну, не почтенная ли древность?! И няня знала себѣ цѣну: она была чрезвычайно чувствительна къ тому, что ей казалось уваженіемъ и почетомъ. Неудовольствіе, косой взглядъ, простая забывчивость со стороны матери или кого-нибудь изъ взрослыхъ -- переворачивали ее вверхъ дномъ. Она начинала плакать и плакала до тѣхъ поръ, пока мы не забивали тревогу... Затѣмъ начинались сборы: няня приводила въ порядокъ свои пожитки и говорила, что уѣзжаетъ "за Волгу". Что такое было тамъ "за Волгой", право, не знаю... Въ умѣ няни это, очевидно, былъ не географическій терминъ, не громадный районъ, а опредѣленный маленькій пунктъ, одной ей извѣстный и гдѣ, по ея словамъ, были ея родные. Какъ онъ назывался, и были ли вообще у нея родные -- никто не зналъ,-- а она подробностей не сообщала... Критическое изслѣдованіе, быть можетъ, привело бы къ тому, что все это было нѣчто въ родѣ миѳическаго буки, про котораго дѣтямъ говорятъ: "смотри! придетъ, придетъ бука.... съѣстъ!". Но намъ-то било страшно: мы отправлялись къ матери съ мольбами помириться съ няней и дать ей удовлетвореніе. Мать шла и дѣло улаживалось...
Вообще, когда мы подросли и я съ сестрой были ужъ въ институтѣ, то няня изъ покровительницы мало-по-малу перешла подъ покровъ нашъ. Обстоятельства измѣнились, а вмѣстѣ съ тѣмъ и роли: отецъ, подъ вліяніемъ "реформы", смягчился. Быть можетъ, великое общественное движеніе, уравнивавшее раба съ господиномъ и ломавшее всѣ нравственныя и экономическія отношенія стараго строя, пробудило лучшія стороны его натуры, и она была еще настолько пластична, чтобъ дозволить ему пойти по новому направленію,-- во всякомъ случаѣ нравственный переворотъ въ отцѣ былъ глубокій: изъ крѣпостника, какимъ онъ являлся по отношенію къ прислугѣ, къ матери и къ намъ, онъ сталъ либераломъ и изъ человѣка необузданнаго -- сдержаннымъ. Конечно, эта перемѣна произошла не въ одинъ день, не въ одинъ годъ... я не могу указать точно времени перелома... Новыя вѣянія доходили постепенно, вліянія были незамѣтныя... Въ провинціи онѣ шли главнымъ образомъ чрезъ литературу, а мой отецъ читалъ много. Къ тому же мать, бывшая на 15 лѣтъ моложе и вышедшая замужъ совсѣмъ неразвитымъ, по уму и характеру, ребенкомъ, къ этому времени -- медленнымъ житейскимъ путемъ саморазвитія и чтенія -- окрѣпла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама вліять на отца. И это вліяніе было благотворно. Тогда-то мы, дѣти, сблизились съ нею и въ самую серьезную эпоху нашего развитія шли подъ ея руководствомъ.
Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что то же любовное отношеніе къ намъ было у нея и теперь, только теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко слѣдили, чтобъ у няни было всего вдостоль: чтобъ за обѣдомъ ей былъ посланъ хорошій кусокъ, чтобъ незабыли пирожнаго... Мы возмущались, что она получаетъ всего 1/4 ф. чаю и 3/4 ф. сахару въ мѣсяцъ и, такъ какъ не могли добиться прибавки, то опустошали въ ея пользу материнскую сахарницу. Посылали ли насъ въ кладовую, мы нагружали для няни карманы урюкомъ, изюмомъ, миндальными орѣхами... а няня, считая, что господское добро пойдетъ господамъ же, то есть намъ же при случаѣ, только въ претворенномъ видѣ, и правильно полагая, что у самихъ себя похититъ нельзя -- охотно принимала эти приношенія. Няня получала полтора рубля или, по ея счету, три рубля ассигнаціями въ мѣсяцъ... Полтора рубля! -- это ни на что не похоже! Но тутъ ужъ ничего не подѣлаешь... Мать неумолима, а у насъ самихъ было только по четыре рубля въ годъ: по рублю къ рождеству, къ пасхѣ, именинамъ и рожденію. Папочка, вообще щедрый и расточительный, кажется, считалъ нужнымъ, чтобъ мы учились, что денежка счетъ любитъ.....
Такъ-то мы росли, да росли, и не переставали любить няню. Да что мы! мы были все-таки молодежь, дѣти... а ей оказывалъ почтеніе и дядюшка, ея прежній питомецъ, а нынѣ мировой судья и земскій дѣятель, будущій членъ Земскаго Собора, если доживемъ до него... Каждый разъ, когда дядя бывалъ у насъ, передъ отъѣздомъ онъ говорилъ: "надо сходить къ нянѣ", и поднимался на верхъ, поскрипывая сапогами, которые пищали подъ его тучнымъ тѣломъ. Дядя входилъ въ нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундукъ, начиналъ разговоръ о погодѣ, объ урожаѣ и о ломотѣ, которой страдала няня; а не то о новыхъ временахъ, чтобъ подзадорить ее къ ѣдкой критикѣ "карнолиновъ" и прочихъ модъ или къ выраженію негодованія, что теперь и горничныя держатъ себя такъ, что "веретеномъ -- хвостъ". Затѣмъ дядя говорилъ: "а нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?"
Ничѣмъ нельзя было больше угодить нянѣ; ея лицо свѣтлѣло, она вынимала изъ кармана серебряную табакерку, подарокъ дѣдушки, и, ударивъ двумя пальцами по крышкѣ, подносила ее дядѣ, а тотъ, взявъ крохотную щепотку, съ серьезнымъ видомъ важнаго дѣла начиналъ вдыхать табакъ то правой, то лѣвой ноздрей, а затѣмъ раздавалось богатырское "а...а...ччхи!" точь-въ-точь какъ здѣсь для нашего увеселенія чихаетъ одинъ товарищъ. Нѣсколько рукъ со смѣхомъ протягивались затѣмъ къ табакеркѣ; мы брали всѣ по понюшкѣ и тогда-то поднималось такое радостное и разнообразное "а...ччхи"... "чххи...", что, какъ говорится, стѣны дрожали... Дядя, поднявъ брови, смотрѣлъ поверхъ очковъ съ комически-удивленнымъ видомъ на племянниковъ, а няня, засланивая табакерку, прятала ее въ карманъ, говоря не то ласково, не то съ укоромъ: "озорники!" послѣ чего дядя прощался, и церемоніальнымъ маршемъ всѣ спускались внизъ.
Черезъ годъ послѣ моего выпуска изъ института умеръ отецъ, и мать переѣхала въ губернскій городъ, гдѣ былъ купленъ домъ. Няня уѣхала со всѣми и жила на прежнихъ основаніяхъ, ежегодно пріѣзжая на лѣто въ деревню. Потомъ, когда я съ сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить въ высшія учебныя заведенія,-- вмѣстѣ съ ними перебралась въ Петербургъ и мать. Но няню оставили въ деревнѣ, подъ предлогомъ смотрѣть за хозяйствомъ, на самомъ же дѣлѣ по денежнымъ разсчетамъ, не находя возможнымъ дать ей въ Петербургѣ прежнія удобства и возить ее каждое лѣто въ деревню и обратно.
Осталась няня въ деревнѣ и затосковала... Обидно да и скучно было ей... вѣдь любила же она всѣхъ насъ и цѣлую долгую жизнь провела неразлучно... А тутъ одиночество... И погибла няня. Быть можетъ, ужъ пора было ей сложить свои косточки; а можетъ быть, погибла она, какъ погибаетъ старый, хрупкій мохъ, который живетъ, пока лѣпится на стѣнѣ, хотя она и совсѣмъ голая и какъ-будто ничего не даетъ ему,-- а отколупнешь его -- посохнетъ мохъ и умретъ...
Осталась няня жить во флигелѣ съ семьей прикащика. Прикащикъ былъ отличный человѣкъ изъ бывшихъ крѣпостныхъ моего дѣдушки и жена его тоже бывшая наша крѣпостная... семья у нихъ была большая, и няня считалась ихъ родственницей, потому ли, что крестила дѣтей у нихъ ("крестная" -- почтенное и близкое родство въ глазахъ людей, болѣе простодушныхъ, чѣмъ мы), или потому, что всѣ они были крѣпостными одного барина... Въ первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаленіе какое-то. Лѣчили ли ее -- не знаю. Вѣрно, нѣтъ! Гдѣ тамъ, въ деревнѣ, докторовъ звать... ближе 20 верстъ и фельдшера-то нѣтъ! Заболѣла няня, а на душѣ у нея была одна мысль о насъ. Въ бреду она вскакивала съ постели, радостно махала руками и съ крикомъ: "господа пріѣхали! господа пріѣхали!" рвалась въ одной рубашкѣ, съ босыми ногами къ выходной двери. Ее схватывали, укладывали... она сопротивлялась и кричала: "что-жъ вы не встрѣчаете? что-жъ вы не встрѣчаете ихъ?! Развѣ не слышите: чу! колокольчикъ... Пріѣхали! пріѣхали!.." и снова рвалась и металась... Такъ съ этими словами: "пріѣхали! господа пріѣхали!" и умерла она.
Когда я возвратилась изъ-за границы, то съѣздила въ деревню, чтобъ повидаться съ дядей, котораго всегда любила, и посмотрѣть на родное пепелище. Я пріѣхала съ женой дяди и, пока она говорила съ прикащикомъ о хозяйствѣ, обошла домъ и садъ. Все было пусто и уныло. Мышь пробѣжала торопливо по полу комнаты, въ которой я присѣла на минуту... всѣ углы были затканы паутиной... Въ саду прудъ, по которому я изъ шалости и на зависть братьямъ и сестрамъ когда-то плавала въ корытѣ, вооружась лопатой вмѣсто весла, звросталъ травой, и въ немъ пропала рыба: "за отсутствіемъ ловцовъ", какъ говорила мать. Тетка торопила ѣхать къ нимъ, быть можетъ, для того, чтобъ сократить для меня тяжелое впечатлѣніе, которое всегда оставляетъ опустѣлый домъ, который мы видѣли когда-то оживленнымъ. Я попросила заѣхать на кладбище, которое было въ сторону отъ дороги. Тамъ я вышла изъ экипажа, перепрыгнула канавку, отдѣляющую деревенскій погостъ отъ луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная рѣшетка и крестъ стояли на могилѣ отца, а рядомъ лежала тетка и тутъ-же няня... Невысокая полевая трава покрывала могилу... двѣ-три березки бѣлѣли своими тонкими стволами, и молодые, блестящіе листики трепетали въ лучахъ заходящаго солнца...
И повѣришь ли: изъ трехъ могилъ -- самой дорогой была могила няни.