No 2. Дорогая Вѣра Николаевна! Я написалъ вамъ записку къ ужину, но когда смотритель мнѣ сказалъ, что Похитонова увозятъ завтра утромъ, на радостяхъ забылъ послать вамъ. Во мнѣ еще тлѣетъ слабая надежда на улучшеніе состоянія Похитонова. Быть можетъ, искусство петербургскихъ психіатровъ и не окажется безсильнымъ при его лѣченіи.
За послѣдніе дни я, впрочемъ, наблюдаю въ немъ рѣзкое ослабленіе умственныхъ способностей. Галлюцинаціи учащаются. Вчерашнюю ночь онъ не спалъ, былъ безпокоенъ и часто кричалъ. Кругъ его пониманія настолько сузился, что онъ не можетъ уже осмыслить важнѣйшихъ предметовъ изъ своей обстановки; отправленія организма совершенно не подчиняются сознанію... Послѣ обѣда у него были галлюцинаціи, и онъ сильно кричалъ. Во время ванны докторъ и смотритель сообщили ему, что завтра его увезутъ въ Петербургъ, но онъ, очевидно, ихъ не понялъ. Смотрителю же показалось, что онъ не вѣритъ словамъ доктора, и онъ предложилъ мнѣ поговорить объ этомъ съ Похитоновымъ. Послѣ ужина я отправился къ Похитонову и долго бесѣдовалъ съ нимъ. Онъ быль въ благодушномъ настроеніи, но у него страшный сумбуръ въ головѣ. Изъ моихъ словъ объ увозѣ, а также изъ увѣреній смотрителя и доктора, слышанныхъ имъ ранѣе, у него сложилось смутное сознаніе, что вскорѣ должно что-то случиться, и при томъ хорошее, но онъ не можетъ уже осмыслить такого простого факта, что его увезутъ отсюда, и что для него начнется нѣкоторымъ образомъ новая жизнь. Это хорошее ему представляется то въ видѣ милліардовъ и билліардовъ рублей, которые посыплются къ нему со всѣхъ сторонъ, то въ видѣ общаго поклоненія, которое воздадутъ ему всѣ живущіе и ранѣе жившіе цари и короли, то въ видѣ наступленія царствія божія. При этой послѣдней мысли онъ такъ увлекся, что не хотѣлъ ждать до завтра и просилъ сейчасъ же принести ему топоръ, чтобъ раскроить всѣмъ намъ черепъ: тогда всѣ мы сразу очутимся въ раю... Отъѣздъ отсюда -- для него уже непосильная идея! Какая большая разница къ худшему между его душевнымъ состояніемъ недѣли 2 1/2 тому назадъ и теперешнимъ! Тогда у него былъ еще интересъ къ работамъ, къ чтенію, а теперь онъ называетъ величайшимъ "комизмомъ", что ему не даютъ инструментовъ, ему, по распоряженію котораго работаетъ цѣлое артиллерійское вѣдомство и пропасть всякихъ обществъ. Самая рѣчь его стала безсвязна и подчасъ состоитъ изъ безсмысленнаго набора словъ, напр. въ такомъ родѣ: "стѣна -- препятствіе, телеграфистъ -- по телеграфу, а собака съѣла телеграмму -- комизмъ" и т. д. Мы дружески распрощались, но завтра я буду присутствовать при его увозѣ. Въ то время, какъ я пишу это письмо, Похитоновъ все покрикиваетъ: вѣроятно, у него снова галлюцинаціи.
4 февр. 1896 г.
5*го февраля 1896 г. изъ верхнихъ оконъ новой тюрьмы былъ виденъ неподалеку отъ квартиры доктора черный возокъ... и въ одну минуту разнеслась вѣсть, что Похитонова увозятъ. Его сопровождалъ докторъ Безродновъ, который всегда былъ другомъ заключенныхъ. Переодѣтый жандармъ сидѣлъ на козлахъ...
Итакъ, 12 лѣтъ назадъ Николай Даниловичъ вступилъ въ Шлиссельбургскую обитель -- молодымъ, привлекательнымъ человѣкомъ, съ любознательнымъ и развитымъ умомъ, съ живымъ и дѣятельнымъ темпераментомъ... А теперь его увозили и даже обѣщали показать роднымъ... въ какомъ видѣ?!
Это не былъ уже человѣкъ: разумъ погасъ, логика исчезла... ни мысли... ни чувства... ни даже правильныхъ инстинктовъ...
Въ Петербургѣ его помѣстили въ Николаевскій военный госпиталь, въ психіатрическое отдѣленіе.
Но Похитоновъ пробылъ тамъ недолго: въ томъ же 1896 году онъ умеръ... И хорошо, что послѣдніе дни его жизни прикрыты занавѣсомъ для тѣхъ, кто его любилъ, для его товарищей по борьбѣ, за свободу и страданіямъ за нее!
30 сент. 1906 г.
