Эта исторія не вызвала никакихъ репрессій: только Мартыновъ {Рабочій, осжденный въ Кіевѣ, въ 1884 г.} за распространеніе ложныхъ слуховъ былъ на три дня лишенъ прогулки.
Комендантъ Гангардтъ, понимая причину общаго возбужденія, обѣщалъ, вмѣстѣ съ докторомъ Безродновымъ, хлопотать объ увозѣ Похитонова, а пока -- успокаивалъ насъ тѣмъ, что при немъ ни одинъ жандармъ не посмѣлъ бы наложить руку на кого-либо изъ заключенныхъ, такъ какъ разъ навсегда онъ, молъ, отдалъ приказъ, чтобы "ни однимъ пальцемъ никто не смѣлъ коснуться ихъ"... Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ совершенно искренно умилялся надъ словами жандарма: "Развѣ на насъ креста нѣтъ?" Но намъ-то хорошо было извѣстно, что крестъ на жандармахъ былъ и при другихъ комендантахъ. Однакоже, эти добрые христіане производили нещадныя избіенія, нападая семеро на одного. Поповъ, Василій Ивановъ, Манучаровъ, Минаковъ, Мышкинъ, Кобылянскій -- всѣ были у насъ въ памяти... И эти, съ крестомъ на шеѣ, люди, желая, должно быть, получить также крестъ и на грудь, имѣли нахальство и жестокость уснащать побои еще различными словцами, въ родѣ: "вотъ и моя рука!" или: "вотъ тебѣ и отъ меня, бѣлый негръ!" и т. п. {Впрочемъ, Гаврюшенко былъ по отношенію къ намъ однимъ изъ лучшихъ жандармовъ, и до этого инцидента никто не могъ на него жаловаться. Въ послѣдніе годы (съ 1901 г.) онъ былъ сдѣланъ каптенармусомъ и уже не имѣлъ съ нами дѣла, но мы получили полное отвращеніе къ нему послѣ того, какъ онъ распоряжался казнью Балмашева и съ бодрымъ духомъ шнырялъ мимо оконъ тюрьмы, таща подъ полой то пилу, то топоръ или веревку для висѣлицы, продѣлывая всѣ свои палаческія обязанности съ тѣмъ же добродушнымъ лицомъ, съ какимъ оказывалъ мелкую услугу нашимъ минералогамъ, принося, напр., съ поля громадный кусокъ прекраснаго бѣлаго кварца для коллекцій.}. Вся эта исторія, конечно, не подѣйствовала успокоительно на наши нервы, и дальнѣйшее пребываніе Похитонова въ общей тюрьмѣ стало казаться невыносимымъ даже и самой жандармеріи. Докторъ Безродновъ обнадеживалъ, что высшее начальство согласится помѣстить его въ домъ умалишенныхъ, а въ ожиданіи этого -- предлагалъ перенести его на жительство въ старую тюрьму, гдѣ онъ уже не могъ бы никого безпокоить. Но перспектива оставить душевно больного въ полномъ одиночествѣ, въ совершенно изолированномъ зданіи, на произволъ нашихъ добрыхъ знакомыхъ -- избивателей 80-хъ годовъ, у которыхъ не могли же развиться гуманныя чувства на ихъ собачьей службѣ, -- казалась ужасной. Обсудивъ дѣло, тюрьма рѣшила, чтобы кто-нибудь изъ товарищей сопровождалъ туда Похитонова, и жилъ тамъ въ качествѣ свидѣтеля, служа порукой, что надъ больнымъ товарищемъ не будетъ производиться никакихъ насилій. Это было тѣмъ болѣе необходимо, что болѣзнь быстро прогрессировала: манія величія, религіозный бредъ, припадки буйства и стремленіе къ самоубійству переплелись въ самую острую и угрожающую форму сумасшествія, когда для обузданія припадковъ уже нельзя было не прибѣгать къ физической силѣ. А извѣстно, что и на свободѣ нерѣдко происходятъ въ такихъ случаяхъ отвратительныя злоупотребленія, когда грубые и злые сторожа, потерявъ терпѣнье, ломаютъ ребра и разбиваютъ головы своимъ паціентамъ.... Выборъ палъ на I. Д. Лукашевича, который всегда былъ въ наилучшихъ отношеніяхъ съ Николаемъ Даниловичемъ. Эта дружба, наряду съ мягкостью и физической силой Іосифа Дементьевича, казалась наилучшимъ условіемъ для человѣка, который долженъ былъ видаться съ больнымъ и служить посредникомъ между нимъ и жандармами въ случаѣ какихъ-нибудь конфликтовъ или невыполнимыхъ требованій.
Тюремная администрація одобрила этотъ планъ, такъ какъ онъ обезпечивалъ общее спокойствіе: вѣрить жандармамъ мы не могли, а Лукашевичъ могъ передавать въ новую тюрьму самыя точныя свѣдѣнія о состояніи больного и обращеніи съ нимъ.
Счастливый случай спасъ для этихъ страницъ два письма, написанныя Лукашевичемъ во время этого добровольнаго сожительства съ несчастнымъ товарищемъ (конечно, въ разныхъ камерахъ). Эти письма, набросанныя второпяхъ, подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ только что пережитаго, полны реализма и составляютъ живую страницу изъ лѣтописи человѣческихъ скорбей.
No 1 {Писано въ концѣ января 1896 г.}. Я страшно взволнованъ, дорогая Вѣра Николаевна, и до сихъ поръ не могу прійти въ себя.....
Нѣсколько дней подъ рядъ Похитоновъ велъ себя очень спокойно и пѣлъ божественные псалмы. Вчера вечеромъ и ночью у него быіи сильнѣйшія галлюцинаціи, и онъ ужасно кричалъ. Воздѣвши руки къ потолку и устремивъ глаза вверхъ, онъ то звалъ жандармовъ смотрѣть, какъ грядетъ Господь Богъ въ сіяніи великомъ, то, ставши передъ стѣной, грозилъ кулакомъ и ругалъ воображаемыхъ лицъ. Днемъ онъ былъ спокоенъ. Когда его въ урочное время позвали въ ванну, онъ сказалъ, что пойдетъ только въ такомъ случаѣ, если его пустятъ одного, и жандармы не будутъ неотступно при немъ присутствовать. Но послѣ роздачи ужина онъ потребовалъ вдругъ, чтобы его вели купаться. Вымывшись, онъ, при возвращеніи въ свою камеру, бросился неожиданно въ девятый номеръ, но его тотчасъ же схватили и безъ большого труда втащили въ его No 10. Прошло, быть можетъ, съ полчаса, какъ я услышалъ вдругъ, что жандармы вбѣжали въ камеру Похитонова, и тамъ началась возня: Похитоновъ умоляющимъ голосомъ чего-то просилъ. Я началъ стучать въ двери которую вахмистръ сейчасъ же отперъ и сообщилъ мнѣ, что Похитоновъ легъ на ролъ навзничь, приподнялъ ножку койки и, вставивъ ее себѣ въ ротъ, хотѣлъ проткнуть позвоночникъ... Я побѣжалъ и -- увидѣлъ... Два жандарма вяло и нерѣшительно держали Похитонова за ноги; онъ лежалъ на половину подъ койкой, крѣпко схватившись одной рукой за желѣзный переплетъ ея, а другой стараясь проткнуть себѣ грудь остріемъ ножки. Я ухватился за ножку, чтобы не дать ему искалѣчить себя. Жандармы, увидѣвъ меня, тотчасъ удалились, и Похитоновъ, почувствовавъ, что у него ноги свободны, сталъ бить меня ногами, крича: "Не мѣшайте мнѣ покончить съ собой!" Я не выпускалъ ножки изъ рукъ. Когда жандармы увидѣли, что Похитоновъ не перестаетъ барахтаться, то снова схватили его за ноги. Онъ на время затихъ. Я присѣлъ возлѣ и пытался заговорить. Такъ какъ Похитоновъ все время держался за переплетъ койки, лежа на полу, то я пододвинулъ ему подъ голову полушубокъ. Онъ сказалъ: "Вотъ это хорошо!" Затѣмъ началъ говорить о самоубійствѣ и, между прочимъ, обмолвился фразой: "Я уже лишился одного глаза". Не могу сказать, насколько серьезно онъ поранилъ себѣ горло и ушибъ или оцарапалъ глазъ ножкой койки. Я пробовать снова заговорить съ нимъ, но онъ крикнулъ: "Вонъ отсюда!" Я отошелъ къ дверямъ. Въ это время онъ снова сталъ барахтаться, и жандармы его вытащили изъ-подъ койки, такъ что онъ только руками держался за нее, а тѣло его висѣло въ воздухѣ, и онъ не переставалъ вырываться. Вдругъ онъ закричалъ раздирающимъ голосомъ: "Батько! ты видишь, какъ они меня мучатъ! Порази ихъ всѣхъ!..." Ужасно... Затѣмъ на нѣсколько мгновеній успокоился. Озираясь кругомъ, онъ вдругъ увидѣлъ меня и, перекрестившись, взмолился: "Заклинаю васъ вашей матерью, умоляю васъ всѣмъ, что вамъ дорого, -- размозжите мнѣ голову или грудь круглякомъ!"...
Тѣмъ временемъ, одинъ унтеръ побѣжалъ дать знать начальству. Явились: смотритель, докторъ, офицеръ и еще нѣсколько жандармовъ (ихъ было въ началѣ только 3). Увидѣвши доктора, Похитоновъ сказалъ, чтобы его пустили, давъ обѣщаніе быть спокойнымъ. Онъ сѣлъ на стульчикъ, спросилъ папиросу, которую ему далъ офицеръ и, закуривши, началъ говорить доктору, что онъ рѣшился покончить съ собой и просилъ не мѣшать ему. Когда же докторъ сталъ его уговаривать, возразилъ, что онъ сегодня написалъ послѣднюю бумагу и свелъ всѣ земные счеты; что докторъ ничего не знаетъ, что уже вчера Господь Богъ во всемъ великолѣпіи снизошелъ на землю, и теперь водворилось царствіе божіе; что возмутительно и безчеловѣчно удерживать его въ этой юдоли слезъ, стенаній и вѣчныхъ мученій, когда онъ можетъ сейчасъ возсоединиться со своимъ отцомъ и своими дорогими родными и пребывать въ вѣчномъ блаженствѣ и чистѣйшей радости... И много, и долго говорилъ въ этомъ родѣ. Затѣмъ попросилъ, чтобъ его сводили снова въ ванну: онъ хочетъ освѣжиться холодной водой. Его повели. Онъ позвалъ меня къ себѣ. Я сталъ возлѣ плиты. Когда онъ уже кончалъ одѣваться, онъ сказалъ мнѣ: "отодвиньтесь влѣво!" Я отступилъ, и въ это время на освободившееся пустое мѣсто онъ бросился и схватилъ выдвижную вьюшку, что надъ плитой. Но жандармы тотчасъ схватили его за руки. Въ свѣтлой комнатѣ {Это была обширная комната рядомъ съ кухней. Ея окна были устроены, какъ въ обыкновенныхъ домахъ. а не вверху, какъ дѣлается въ тюрьмахъ. Поэтому комнату звали "свѣтлой", и она служила для установки горшечныхъ цвѣтовъ, спасая ихъ отъ гибели изъ-за отсутствія свѣта въ камерахъ. Прим. В. Ф.} онъ пытался еще что-нибудь схватить, но, будучи окруженъ толпой жандармовъ, ничего не могъ сдѣлать. Тогда онъ сталъ жаловаться доктору: зачѣмъ его держатъ за руки, когда онъ спокоенъ. Но докторъ, присутствовавшій при этой сценѣ, сказалъ жандармамъ, чтобы они увели Похитонова подъ руки въ камеру. Здѣсь онъ потребовалъ чаю, и завѣдующій тотчасъ налилъ ему кружку. Онъ снова сталъ бесѣдовать съ докторомъ на тему о самоубійствѣ и обозвалъ его нѣсколько разъ нахаломъ за то, что по разнымъ бумагамъ, которыя Похитоновъ отправлялъ въ Департаментъ, никакихъ рѣшеній до сихъ поръ не получилось. Когда затѣмъ онъ настойчиво сталъ говорить, что долженъ покончить съ собой, то докторъ и смотритель сказали ему, что, если онъ сдѣлаетъ попытку къ самоубійству, на него надѣнутъ сумасшедшую рубаху; при этомъ смотритель сдѣлалъ распоряженіе жандармамъ, чтобы одинъ изъ нихъ безсмѣнно дежурилъ у дверей и смотрѣлъ въ окошечко, а въ случаѣ тревоги звонкомъ давалъ знать въ караулъ, гдѣ будутъ наготовѣ 5 человѣкъ. На угрозы смотрителя относительно сумасшедшей рубахи Похитоновъ отвѣтилъ: "А совѣсть, совѣсть что вамъ на это скажетъ?.."
Докторъ прописалъ ему на ночь хлоралъ-гидрата, чтобы онъ хорошо выспался.
Жизнь Похитонова ужасна... и не удивительно это страстное желаніе умереть, умереть во что бы то ни стало...
Еще зимой, когда онъ былъ относительно въ здравомъ умѣ, и я однажды помогалъ ему носить ящики съ цвѣтами въ парникъ на храненіе, онъ мн+, сообщилъ свое рѣшеніе покончить съ собою. Я старался его разубѣдить, выставляя на видъ, что грусть и отчаяніе могутъ пройти и смѣниться жизнерадостнымъ чувствомъ. Но онъ скептически помоталъ головой и сказалъ: "нѣтъ больше силъ терпѣть!"