Тяжело было видѣть, какъ психическая дѣятельность человѣка разлагается... Лѣтомъ 95 г. Н. Д. предложилъ товарищамъ заниматься математикой и былъ очень разсерженъ, когда послѣ нѣсколькихъ уроковъ пришлось отказаться отъ продолженія ихъ, потому, что въ его изложеніи рѣшительно не было возможности что-нибудь понять... Въ другой разъ онъ пригласилъ нѣсколькихъ человѣкъ выслушать его докладъ объ экономическомъ положеніи Россіи. Это былъ небольшой рефератъ, составленный по "Вѣстнику Финансовъ" и состоявшій изъ самаго дикаго панегирика тогдашнему министру финансовъ -- Витте. Этотъ докладъ, по существу совершенно безсодержательный, находился въ такомъ противорѣчіи съ экономическими и демократическими взглядами революціонера, что вызвалъ крайнее недоумѣніе въ слушателяхъ.
Въ лѣтніе мѣсяцы того же года у него вырывались вопросы: "Вѣрите-ли вы въ спиритизмъ?" -- Нѣтъ.-- "А я -- вѣрю... вчера ко мнѣ приходила мать... Нѣтъ, нѣтъ! я не долженъ говорить объ этомъ"...
Чрезъ нѣкоторое время опять онъ заговаривалъ о спиритическихъ духахъ и снова обрывалъ себя, видимо, сознавая, что это больныя идеи, и надо бороться съ ними.
Около 14--15 сентября вся тюрьма уже единогласно и открыто признала, что Похитоновъ -- погибъ. Съ этого времени онъ, можно сказать, пересталъ уже быть въ правильномъ общеніи съ остальной тюрьмой. Онъ не выходилъ на прогулку, легъ въ постель и объявилъ, что боленъ... Пересталъ мѣнять бѣлье, умываться и началъ посылать то тому, то другому записки жалобно-просительнаго характера насчетъ чего-нибудь съѣстного. А то учинялъ сборъ различныхъ продуктовъ и, образовавъ изъ нихъ отвратительную смѣсь, раздавалъ по камерамъ. Цѣлый день у него горѣла дурно заправленная керосинка, чада которой онъ не замѣчалъ, и часто появлялся съ лицомъ не чище трубочиста. Изъ его камеры постоянно слышался стукъ какой-то безпорядочной шумной работы: онъ забиралъ, гдѣ можно, столярные инструменты, безъ толку колотилъ ими но доскамъ, послѣ чего эти инструменты, напр., стамески, оказывались сломанными пополамъ. Онъ перепортилъ такимъ образомъ все, что у него было въ камерѣ: рубилъ направо и налѣво, ломалъ и рвалъ, не щадя даже карточекъ своихъ родныхъ. Иногда, потребовавъ, чтобъ его отперли, онъ выходилъ въ общій корридоръ съ пустой наволочкой на плечѣ и обходилъ всѣхъ, подходя къ двери каждой камеры и распѣвая дѣланнымъ, дребезжащимъ голосомъ на подобіе каликъ перехожихъ: "подайте милостыньку, Христа ради"... При этомъ онъ пріоткрывалъ такъ называемый "глазокъ" въ двери и заглядывалъ внутрь. Электрическій свѣтъ камерной лампочки, падая и отражаясь изъ глубины его глаза, производилъ жуткое впечатлѣніе: изъ глаза исходилъ пучекъ сверкающихъ лучей, и, кромѣ неестественнаго ослѣпительнаго блеска, въ немъ нельзя было уловить никакого выраженія... А надтреснутый странный голосъ изъ-за двери монотонно тянулъ: "милостыньку... милостыньку... Христа ради"...
Жандармы держали его доселѣ на общемъ положеніи, рядомъ съ здоровыми, полубольными и больными: всѣ одинаково должны были терпѣть... По требованію, его выводили какъ и всѣхъ другихъ, въ корридоръ, если онъ хотѣлъ облиться водой въ ванной или подойти за-чѣмъ нибудь къ двери сосѣда. Въ мастерскія, которыя тогда находились въ старой тюрьмѣ, онъ не ходилъ. Кажется, онъ просто забылъ объ ихъ существованіи, а можетъ быть -- жандармы сами перестали его водить.
Въ это время онъ очень много говорилъ и еще болѣе писалъ на темы о способахъ добыть громадныя деньги для революціоннаго дѣла. Цѣлую кучу безпорядочно нарванныхъ листовъ бумаги, небрежно исписанной карандашемъ, онъ посылалъ то одному, то другому, требуя самымъ настойчивымъ и даже задорнымъ образомъ отзыва, и притомъ, конечно, хвалебнаго. Такъ однажды и я получила цѣлый ворохъ такихъ листовъ. Отнесясь добросовѣстно къ задачѣ, я внимательно прочла весь манускриптъ. Тутъ были всевозможные, безо всякой связи между собой, проэкты получить милліоны, -- куда милліоны!-- билліоны и трилліоны на дѣло революціи, и притомъ самымъ простымъ способомъ. Изъ всей кучи нелѣпыхъ плановъ я помню одно предложеніе, касавшееся весьма выгоднаго приготовленія рамокъ для портретовъ. Николай Даниловичъ предполагалъ дѣлать ихъ посредствомъ штампа, накладываемаго на доску. Одинъ, два удара -- и рамка готова, и за каждую можно взять 20 коп. Дальше высчитывалось, какъ въ самое короткое время можно надѣлать такихъ рамокъ безчисленное множество и получить милліоны, тысячи милліоновъ рублей. Голова кружилась отъ несмѣтныхъ и столь доступныхъ богатствъ...
Все населеніе тюрьмы, измученное проявленіями болѣзни Похитонова, скоро пришло въ крайне нервное состояніе. Всѣ ждали, что вотъ-вотъ самъ онъ сдѣлаетъ что-нибудь непоправимое, или съ нимъ сдѣлаютъ что-нибудь ужасное. И казалось, нѣтъ выхода изъ этого положенія, потому что кромѣ Похитонова въ тюрьмѣ уже нѣсколько лѣтъ томились еще два психически больныхъ: Щедринъ и Конашевичъ... Умные и энергичные прежде, а теперь -- одинъ страдающій маніей величія и устраивающій шумныя сцены, а другой -- весь день фальшивымъ голосомъ распѣвающій: "Красавица! довѣрься мнѣ!!.", а въ промежуткахъ пишущій удивительное сочиненіе "Компонатъ", гдѣ на протяженіи множества страницъ была единственная разумная фраза, которая могла бы вырваться изъ глубины и не омраченной души: "Господи! Когда же кончится эта каторга!!."
Среди этого напряженнаго выжиданія произошелъ инцидентъ, который могъ имѣть кровавую развязку. Однажды, когда почти всѣ были въ старой тюрьмѣ, въ мастерскихъ, при чемъ заперты были только Я А. Волкенштейнъ и я, двери же остальныхъ мастерскихъ были отперты {Безпрестанныя отпиранія и запиранія дверей -- то затѣмъ, чтобы взять доску, то передать клей, -- такъ измучали жандармовъ, что они перестали запирать мастерскія мужчинъ.}, внезапно изъ новой тюрьмы явился взволнованный Мартыновъ и заявилъ, что жандармы бьютъ Похитонова... Моментально въ корридоръ собралась толпа, возмущенная, негодующая... Поднялся шумъ, крикъ и угрозы по адресу жандармовъ. Ихъ было человѣка 3--4, и однимъ изъ нихъ былъ Гаврюшенко по прозванію "бурханъ". Начались пререканія: жандармы распинались, что ничего подобнаго быть не можетъ, а Мартыновъ увѣрялъ, что ошибиться онъ не могъ.
Съ особенной энергіей защищался Гаврюшенко и, между прочимъ, на упреки, что бить больного позорно, сказалъ: "Да развѣ же на насъ креста нѣтъ?!" На это Яновичъ, очень горячій и нервный, задыхаясь, крикнулъ: "вы -- подлецъ!" Въ ту же минуту обиженный изо всей силы дернулъ звонокъ, проведенный въ кордегардію, и заперъ рѣшетчатыя ворота, отдѣлявшія корридоръ отъ прихожей... Не успѣлъ никто опомниться, какъ послышались поспѣшные мѣрные шаги, и у рѣшетки появились солдаты съ ружьями на перевѣсъ. Наступилъ рѣшительный моментъ, когда изъ-за рѣшетки могли засвистать пули... Тогда-то П. С. Поливановъ, отличавшійся крайней, совершенно болѣзненной вспыльчивостью, когда онъ не помнилъ, что творитъ, побѣжалъ въ мастерскую и схватилъ топоръ, конечно, чтобы защищаться и рубить жандармовъ, бывшихъ среди насъ. Но Василій Ивановъ, въ мастерскую котораго прибѣжалъ Петръ Сергѣевичъ, успѣлъ задержать его и вырвать опасное орудіе.
Въ то же время появленіе вооруженныхъ солдатъ отрезвило Гаврюшенко, и онъ. отправилъ ихъ назадъ.