Приговоръ объявилъ ему смертную казнь... Но, уступая просьбамъ отца, къ которому онъ былъ очень привязанъ, и, кажется, изъ боязни скомпрометировать его своимъ непокорствомъ, онъ подалъ прошеніе о помилованіи и былъ заключенъ въ, ІІІлиссельбургъ на каторгу безъ срока.
Похитоновъ не отличался ни особенной энергіей, ни силой характера. Это была натура мягкая, нуждавшаяся въ товарищеской поддержкѣ и склонная къ эпикурейству: онъ любилъ жизнь и всѣ радости ея. Какъ человѣку, довольно избалованному, безъ малѣйшей нотки аскетизма, ему, быть можетъ, было тяжелѣе, чѣмъ кому-либо въ Шлиссельбургѣ, и его жизнь тамъ была полна страданья и завершилась катастрофой.
Всѣмъ извѣстно, что въ тюремномъ заключеніи человѣка сильно поддерживаетъ мысль о товарищахъ, о томъ, что они тоже страдаютъ, что дѣлишь съ ними одну и ту же участь... Несомнѣнно, въ первые годы заточенія въ Шлиссельбургѣ эта мысль оказывала большую поддержку и Похитонову. Но его въ особенности трогала участь женщинъ, поставленныхъ въ такія же суровыя условія, какъ и онъ. Въ одной запискѣ, писанной въ 88-мъ году, онъ говоритъ: "если бы не Вашъ примѣръ, то жизнь здѣсь была бы невозможна"...
Такъ рыцарское отношеніе къ женщинѣ сказывалось и въ каменномъ мѣшкѣ, въ которомъ мы были заключены.
Рядомъ съ No 21, въ которомъ жилъ Похитоновъ, находился Ю. Н. Богдановичъ (No 22). Это сосѣдство, знакомство съ чистой и благородной личностью Богдановича имѣло тоже свое значеніе... Позднѣе, ближайшими друзьями Николая Даниловича были: Л. А. Волкенштейнъ и I. Д. Лукашевичъ.
Чтеніе, изученіе иностранныхъ языковъ и физическій трудъ наполняли время Николая Даниловича въ Шлиссельбургѣ. Онъ сталъ хорошимъ мастеромъ, любилъ токарное, но въ особенности столярное ремесло. Его здоровье до 1895 года было довольно удовлетворительно, -- такъ, напр., цынги и кровохарканья у него никогда не было. Человѣкъ живого темперамента, онъ былъ обыкновенно очень дѣятеленъ и предпріимчивъ, и всѣ его тюремныя затѣи были направлены къ тому, чтобы доставитъ удовольствіе Л. А. Волкенштейнъ, для которой онъ созидалъ буфеты и шкафчики, кресла и полочки, шкатулки, точеные грибочки, вазочки и другія безчисленныя бездѣлушки.
Однажды на Рождество онъ ухитрился устроить для насъ даже елку, настоящую елку съ разноцвѣтными фонарями и восковыми свѣчами... Вообще, по части баловства онъ былъ мастеръ своего дѣла и въ дни имянинъ 16 и 17 сентября проявлялъ виртуозность, свидѣтельствовавшую о большой опытности. Задолго до этихъ дней все мужское населеніе тюрьмы облагалось обыкновенно налогами и добровольно постилось: собирался сахаръ, копилось масло, рисъ и селедки. Изъ огородовъ брались наилучшіе овощи, срывались грибы, если они появлялись на гнилушкахъ, и т. д. Затѣмъ, все это перерабатывалось импровизировавными поварами по строго обдуманному плану. Похитоновъ бралъ кусокъ цвѣтной папки, рисовалъ толстыхъ купидоновъ, трубящихъ въ рогъ, и четкимъ почеркомъ писалъ меню. Это былъ длинный перечень всевозможныхъ и невозможныхъ блюдъ, названіе которыхъ новичекъ никакъ не могъ бы воспроизвести. Къ сожалѣнію, такой листъ, долго хранившійся, какъ воспоминаніе о кулинарномъ творчествѣ, не могъ выити изъ стѣнъ крѣпости, чтобы найти себѣ мѣсто здѣсь. Тамъ морковь называлась непремѣнно "carotte", а рѣпа "rave"; были entre-mets и dessert, и по всему было видно, что авторъ не только читывалъ карту кушаній въ ресторанахъ, но частенько пользовался ею и на практикѣ... Такъ устраивалось то, что департаментъ полиціи, быть можетъ и не иронически, называлъ "фестивалями"...
Но, среди работы и тюремныхъ развлеченій, тоска, повидимому, не переставала грызть Похитонова. Такъ, однажды, должно быть въ 94 г. онъ явился на прогулку, весь сіяющій, съ широкой улыбкой на губахъ и радостнымъ огонькомъ въ глазахъ. "Что съ вами?" спрашиваютъ товарищи. А онъ, прижимая руку къ груди, со смѣхомъ отвѣчаетъ: "Сейчасъ докторъ изслѣдовалъ меня и говоритъ, что у меня начинается!.." Онъ разумѣлъ чахотку...
Въ другой разъ, по разсказу Лукашевича, у Похитонова, относительно еще здороваго, вырвались слова, что онъ "покончить съ собой", что "такъ жить нельзя"...
Похитоновъ сошелъ съума. Для ненаблюдательнаго глаза это совершилось почти внезапно. Можно опредѣлить даже число, когда въ тюрьмѣ впервые осмѣлились громко сказать: "Похитоновъ сошелъ съума". Это было ю или и сентября 1895 г. Въ дѣйствительности же, психіатръ открылъ бы въ немъ признаки душевной болѣзни еще года за два, если не больше. Дѣло въ томъ, что нравственный обликъ Похитонова сталъ уже давно явственно измѣняться. Мягкій и уступчивый, онъ началъ выказывать запальчивость и необычайное упрямство. Разныя мелочи, сами по себѣ не стоющія вниманія, часто пріобрѣтаютъ въ четырехъ стѣнахъ тюрьмы громадное значеніе. Тамъ, какъ нельзя болѣе, приложимы слова графа Толстого, что нѣтъ на свѣтѣ мелочи, которая не разрослась бы до громадныхъ размѣровъ, -- стоитъ только сосредоточить на ней вниманіе. Многія выходки Похитонова объяснялись ложно, именно съ этой точки зрѣнія, и получили совершенно иное толкованіе въ болѣе поздній періодъ, когда свѣтъ разума въ его головѣ совсѣмъ погасъ.