Затѣмъ онъ переѣхалъ на станцію Люботинъ (недалеко отъ Харькова) и, поступивъ тамъ въ мастерскія, кузнецомъ, дѣйствовалъ среди желѣзнодорожныхъ рабочихъ и окрестныхъ крестьянъ, главнымъ образомъ -- штундистовъ. Съ конца 82-го г. онъ былъ зачисленъ въ южно-русскую боевую дружину и, на ряду съ двумя другими выдающимися рабочими, Мартыновымъ и Панкратовымъ (впослѣдствіи тоже содержавшимися въ Шлиссельбургѣ), занимался почти исключительно дѣлами, сопряженными съ опасностью и требовавшими рѣшительности и отваги.
Въ маѣ 85 года онъ былъ арестованъ въ Харьковѣ, при чемъ на квартирѣ у него были найдены бомбы. Судили П. Л. въ 87 г. въ Петербургѣ вмѣстѣ съ Конашевичемъ, Староднорскимъ, С. Ивановымъ и др. и приговорили къ смертной казни, замѣненной однако каторжными работами безъ срока.
Еще во время предварительнаго заключенія въ Петропавловской крѣпости П. Л. пришлось пережить много тяжелыхъ испытаній. Первый мѣсяцъ его держали закованнымъ въ кандалы. Одно время онъ помѣщался въ Екатерининской куртинѣ, въ камерѣ, находившейся на половину въ землѣ. Кругомъ его не было ни души... Ни переписки, ни свиданія съ родными онъ не имѣлъ, потому что его мать, по старости и бѣдности, не могла ни разу побывать въ Петербургѣ.
Обстановка застѣнка, душевныя муки, которыя онъ испытывалъ вслѣдствіе циническаго предательства своего близкаго товарища Елько, терзанія отъ мысли, что нѣтъ средствъ передать объ этой измѣнѣ на волю, подѣйствовали даже на такого стойкаго и твердаго человѣка, какъ П. Л., и онъ рѣшился покончить съ собой... Осколкомъ оконнаго стекла онъ открылъ себѣ лучевую артерію... Когда подъ кроватью, на которой онъ лежалъ, образовалась лужа крови, и онъ былъ уже въ обморочномъ состояніи, жандармы замѣтили происшедшее и поспѣшили оказать медицинскую помощь, а вмѣстѣ съ тѣмъ и смягчить условія переводомъ въ болѣе свѣтлое и не столь уединенное помѣщеніе. Такъ онъ остался жить, чтобъ выслушать смертный приговоръ, котораго онъ ждалъ болѣе двухъ лѣтъ въ полной увѣренности, что будетъ повѣшенъ. Это, вѣроятно, и случилось бы, не будь передъ тѣмъ процесса 1-го марта 1887 года съ послѣдовавшей казнью пяти человѣкъ. Эти казни измѣнили шансы на смерть тѣхъ, кто судился въ іюнь: изъ нихъ никто не былъ лишенъ жизни.
Вмѣстѣ съ четырьмя другими товарищами но процессу Петръ Леонтьевичъ былъ отвезенъ въ Шлиссельбургъ, гдѣ и пробылъ болѣе 18-ти лѣтъ.
Въ заточеніи онъ занимался, кромѣ чтенія, ремеслами и художественнымъ усовершенствованіемъ въ нихъ, особенно въ столярномъ и слесарномъ. Безъ физическаго труда ему было трудно, и часто онъ работалъ съ неутомимой энергіей. Такого тщательно обработаннаго огорода, какъ его, ни у кого не было. Осенью всю землю этого огорода онъ глубоко вскапывалъ и сбрасывалъ въ одну большую кучу, а весной, снова разрыхливъ, просѣивалъ черезъ рѣдкое рѣшето. За то и овощи же онъ выращивалъ! На маленькой, очень изящной выставкѣ, устроенной, кажется, въ 93-мъ году онъ побилъ рекордъ не на одномъ сортѣ плодовъ земныхъ; но особенную славу пріобрѣлъ помидорами и громаднымъ лукомъ...
Тщетно добивался Петръ Леонтьевичъ устроиства кузницы, чтобы заняться любимымъ ремесломъ, на которомъ могъ бы размять свои рабочія косточки. Сколько разъ ни заявлялъ онъ объ этомъ желаніи разнымъ министрамъ и ихъ товарищамъ, директорамъ департамента полиціи и другимъ высокимъ особамъ, аккуратно посѣщавшимъ насъ много лѣтъ кряду, все было напрасно. Наконецъ, въ 96 г., послѣ коронаціоннаго манифеста, который былъ примѣненъ къ нѣкоторымъ изъ узниковъ Шлиссельбурга, было объявлено и Петру Леонтьевичу, что по Высочайшему повелѣнію разрѣшено при Шлиссельбургской тюрьмѣ завести кузницу...
Всѣ были такъ рады за Антонова, что разрѣшеніе кузницы съ Высочайшаго соизволенія вызвало лишь мимолетную улыбку. Такъ или иначе, кузница была разрѣшена, и энергія всей общины воспрянула и закипѣла. Товарищи просили тюремную администрацію дать только лѣсу и кирпичей и взялись сами построить зданіе и сложить горнъ. Для этого выхлопотали послабленіе относительно числа лицъ, которыя могли одновременно находиться на "большомъ" дворѣ, гдѣ была предположена постройка. Послѣ этого мужское населеніе тюрьмы превратилось въ настоящій муравейникъ: всѣ тащили бревна, стругали и тесали, рубили и пилили, кто во что гораздъ, складывали кирпичъ, мѣсили глину, а Тригони клалъ печку. Такъ, общими усиліями, была выстроена монументальная кузница, прислонившаяся къ лѣвой стѣнѣ прежней цитадели, на большомъ дворѣ, гдѣ находится старая Шлиссельбургская тюрьма съ примыкающей къ ней кельей Іоанна Антоновича. Подъ высокой кровлей этой кузницы рѣяли ласточки, а воробьи фамильярно чирикали, сидя на инструментахъ, лежавшихъ у окна. Поливановъ и Стародворскій были первыми, рьяными молотобойцами Петра Леонтьевича, самъ же онъ, въ дамскомъ фартукѣ и домодѣльной коленкоровой шляпѣ, съ ожесточеніемъ билъ по раскаленному желѣзу, какъ будто желалъ вылить въ этихъ ударахъ весь свой накопившійся гнѣвъ, а въ искрахъ -- весь огонь незатраченныхъ силъ.
Предметами издѣлія были разные инструменты для мастерскихъ и заказы администраціи. Однажды дали набить шины на колеса телѣги. Это было событіемъ. Всѣ такъ давно не видали телѣги, что въ глубинѣ души испытывали тоску по ней. Всѣ осматривали ее, потрагивали, высказывали мнѣнія и давали совѣты, а Петръ Леонтьевичъ съ мрачнымъ видомъ, глядя исподлобья, выслушивалъ ихъ."
Но chef d'oeuvre'омъ Петра Леонтьевича были топорики для колотья сахара, а позднѣе -- сахарные щипчики, которые онъ дѣлалъ уже съ новымъ ученикомъ, Карповичемъ, очень увлекавшимся кузнечной работой.