-- Не могу знать, ваше высокоблагородие, -- сказал знаменщик. -- А мое знамя у француза, слава те Господи, не было.
-- Да что ты врешь, когда я тебе говорю, что было? Этакий дурак. Не знает, что мы с англичанами дрались, а не с французами. Говорю тебе, я собственными руками вырвал наше знамя у неприятеля.
-- Не могу знать, ваше высокоблагородие... А как быдто знамя я из рук не выпущал.
-- Как ты смеешь, скотина, спорить! Пшел вперед! Ступай! Чего еле ногами передвигаешь! Поручик Горбунов, ведите их, мне надо спешить отыскать начальника дивизии.
С этими словами батальонный ускакал. Он был известный хвастун, солдаты же не любили его за двуличие и несправедливость.
-- Послушай, неужели правда, что батальонный отбил знамена у англичан? -- спросил Горбунов знаменщика. -- Говори правду. Ты знаешь, мне нечего врать, я не твой командир.
-- Ей-Богу, ваше благородие, неправда. Чего бы я стал врать? Я, ваше благородие, двадцать лет тяну лямку, срамить себя не стану... Брали у нас жалонерные значки, а знамя ни одно у француза в руках не было. Да разве я бы позволил? -- с гордостью добавил знаменщик.
Подъехала новая фура с ранеными. Проезжали мимо костра, и красное пламя осветило груды человеческих существ с оторванными и раздробленными конечностями, с перебитыми черепами, с вытекшими глазами. Горбунов не мог вынести этого зрелища и отвернулся.
-- Ишь ведь врет, пучеглазый черт, -- бормотал знаменщик, который никак не мог забыть выдумки батальонного командира, приписавшего себе честь спасения [227] знамени. -- Чтоб я да отдал знамена хранцузу!
-- Не расходиться, канальи! -- слышался в другой местности зычный голос майора Попялковского, который, за ранами батальонного, командовал одним из батальонов Московского полка. Во время битвы Попялковский порядком трусил, но теперь, когда московцы были вне неприятельских выстрелов, его голос вновь приобретал свой обычный тембр и силу. -- Говорю вам, не расходиться! Шагом марш!