-- Еще бы, -- сказал он. -- Подумайте только! Черт знает какую дрянь возят по распоряжению светлейшего из Симферополя в Севастополь чуть ли не в каретах: недавно таким образом приехало несколько симферопольских... -- а несчастные сестры должны весь день бегать пешком по невылазной грязи. Это просто возмутительно.
Другие два доктора говорили о ссоре, возникшей между Гюббенетом{130} -- представителем немецкой партии, и Пироговым -- представителем русской партии, хотя, впрочем, при Пирогове был секретарем немец [468] Обермиллер. Сам Пирогов боролся не столько против немцев, сколько против ученого педантизма, принятого Гюббенетом под свое покровительство.
Ночь. В палатке, где лежат безразлично и офицеры, и солдаты, уже стихло. Только изредка слышится стон страдальца или просьба дать ему водицы. Сестры и фельдшера обходят больных. Из фельдшеров есть два-три старательных, остальные грубы и неловки. Сестры, наоборот, успели приобрести любовь раненых. К подпоручику Глебову подходит бледная девушка и чуть не вскрикивает: она узнает брата. Подавив крик, она шепчет:
-- Коля, голубчик, наконец я тебя нашла!
-- Наташа! -- может только выговорить Глебов. Слезы выступают у него на глазах. -- Вот что со мной сделали, -- говорит он. Ему хочется еще более разжалобить сестру, хоть раны его неопасны.
Сестра наклоняется над ним, и они долго шепчутся, вспоминая то родной дом, то недавно пережитые сцены.
-- Старуха Ульяна прислала тебе крестик, -- сказала Наташа. -- Ты помнишь Ульяну?
-- Твою няню? Как не помнить! Помнишь, как мы с тобою плакали, когда мамаша велела высечь старшую дочь Ульяны, которую подозревали в какой-то мелкой краже...
-- И потом оказалось, что украла не она, -- сказала Наташа. -- Ах как я тогда плакала... Но лучше не говори об этом.
-- А эта дура Ульяна меня же разбранила, -- сказал Глебов. -- Грех, говорит, на маменьку сказать дурное, я еще им ручку поцеловала: что за беда, что девку девки же высекли, вот у других бар хуже... Вот дура так дура! Я этого случая долго не мог забыть.