Нѣсколько минутъ они молчали. Послѣдній перервалъ паузу.
-- А что, Пантелеичъ, новый-то палицмѣстеръ не будетъ наѣзжать?
-- Ктожь его знаетъ! чужая душа -- потемки... Извѣстно дѣло, безъ гостинца и не суйся.
-- Насъ раскольниками кличутъ. Пускай такъ. Церковь-то нашу, что близъ кладбища, молитвеннымъ домомъ прозвали, будто школа жидовская. Пускай такъ! Мы, то-ись, единственно для проформы одной въ Успенскую церковь ходимъ, да ты и титоромъ туда выбранъ; а вѣдь служба-то шла у насъ въ молитвенномъ-то домѣ.
-- Спасибо прежнему палицъместеру. Тотъ нѣмецъ: по мнѣ хоть, говоритъ, сатанѣ молитесь; но эвто, говоритъ, по закону запрещено: такъ, говоритъ, давай по 25 рублевъ за каждую службу, а тамъ хоть двадцать разъ служи. Эвтакой, право! А таперешный изъ россѣйскихъ...
Рыжая бородка сильно обезпокоилась; она начинаетъ фыркать, будто носъ ея набитъ биткомъ пылью.
-- Россійскій? произнесъ онъ плачевнымъ голосомъ и щупая свой носъ, какъ будто рѣшеніе этого вопроса зависѣло отъ необходимаго члена его лица.
-- Видали мы виды, продолжаетъ его кумъ: -- не съ эвтакими справлялись... Дашь ему сотеньку, "не хочу", говоритъ. Дашь двѣ сотеньки -- "не хочу"... Тьфу пропасть! Высыпишь пятьсотъ, тысячу -- все не хочу... Плюнешь да скажешь сосѣдямъ-собратамъ: не хочетъ, окаянный: говоритъ, самому дороже стоитъ. И двѣ, и три тысячи не жалѣютъ рабята... Право-слово!
-- Ну, эвто иное дѣло. Таперь знамо...
-- Обнакновенно! Хошь новый палицмѣстеръ россійскій, но сердце -- не камень... Однако, мы тутъ закалякались. Глядь-ко: уже смотръ кончился!... А, кумъ!