-- Отчего жь ты такъ сердитъ на Приморскъ?
-- Ужь что ни говорите, ваше высокоблагородіе, а городъ, просто, съ позволенія вашего, дрянь... Ну, статочное ли дѣло! обѣгалъ всѣ рынки -- нѣтъ ни ряпушки, ни корюшки, ни тетеревъ, ни рябчиковъ...
-- Шутъ ты гороховый! ряпушка и корюшка ловятся только въ Невѣ, а рябчики и тетерки водятся только на сѣверѣ; за то ты найдешь здѣсь скумбрія и глосы, а изъ дичи -- перепелки, куропатки, кулики, бекасы...
-- Ну, этого не зналъ... Вы изволили мнѣ приказать сдѣлать уху, а на жаркое -- дичь... Въ Питерѣ я дѣлалъ уху изъ корюшки или изъ ряпушки, а жаркое -- тетерька или ряпчикъ... Не нашелъ у окаянныхъ... Вотъ, выше высокоблагородіе, мы и безъ обѣда.
-- Какъ безъ обѣда! заревѣлъ Бубенчиковъ, проголодавшійся порядкомъ.
-- То есть хлѣбецъ есть... да и самоваръ можно поставить.
-- Пойми, разбойникъ, и со вчерашняго дня ничего не ѣлъ!
-- Какъ не знать, ваше высокоблагородіе! да не моя вина и не ваша. Городъ окаянный: хошь тресни, ничего не достанешь... Вѣдь еще въ Питерѣ говорилъ...
Зная по опыту, что съ Иваномъ толковать-то нечего, что, пожалуй, въ концѣ преній окажется онъ во всемъ правымъ, а баринъ его -- главнымъ виновникомъ несчастія, Бубенчиковъ, доставь изъ портъ-монне деньги, послалъ его въ трактиръ за обѣдомъ.
Хотя Бубенчиковъ титуловалъ своего Ивана не слишкомъ вѣжливыми словами, какъ, напримѣръ, бездѣльникъ, бестія, шутъ гороховый, но за то, нужно отдать ему справедливость, онъ не любилъ употреблять крѣпкихъ словъ, которыми такъ обогатился нашъ языкъ во время монгольскаго ига и до которыхъ такіе охотники наши военные. О подобныхъ господахъ Бубенчиковъ отзывался всегда съ презрѣніемъ и даже разсказывалъ скандальный анекдотъ объ одномъ полковомъ командирѣ, который на жалобу одной дамы, что его офицеры употребляютъ при дамахъ неприличныя слова, далъ ей совѣтъ вывести ихъ изъ компанства за... что попало.