ГЛАВА XIII.
НОВАЯ БЕСѢДА СЪ ИСКРИНЫМЪ.
Арестъ грабителей почты и брильянтщика Пигати, оговоръ Буки и арестъ пристава Пѣшкова надѣлали страшнаго шуму въ городѣ Приморскѣ; много было толковъ и прикрасъ по этому дѣлу, и о Бубенчиковѣ стали говорить какъ о сказочномъ героѣ, Жаль, что о немъ не дошла молва до Суздаля, а то вѣроятно провинціальные трактиры и чайныя заведенія, также станціонные дома и купеческія гостиныя украсились бы замѣчательными художественными произведеніями, въ родѣ сожженія какимъ нибудь героемъ-прапорщикомъ одной пушкой всего англо-французскаго флота. Само собою разумѣется, что, вмѣсто англо-французскаго флота, Бубенчиковъ былъ бы изображенъ человѣкомъ, созидающимъ новую полицію и сажающимъ старую въ новую. Это было бы очень трогательно и назидательно, въ особенности для русскаго человѣка, съ удовольствіемъ слушающаго и похожденія Соловья-разбойника, и казнь Пугачева. Снова повторяю, очень жаль, что популярность Бубенчикова ограничилась однимъ Приморскомъ. Здѣсь и полиція, и бродяги, и мошенники на-время присмирѣли. Первая расторопно исполняла всѣ приказанія своего начальника, лѣзла изъ кожи, стояла предъ нимъ на вытяжкѣ; вторые попрятались по разнымъ каменоломнямъ, откуда изгонялись отважными набѣгами Бубенчикова. По этому обстоятельству господинъ, исправляющій должность генералъ-губернатора, благодушный Ивановъ, изволилъ ему даже замѣтить, что въ той области, гдѣ онъ состоитъ губернаторомъ, такое нашествіе бродягъ изъ Приморска, что полиція съ ума сходитъ. При этомъ онъ даже забылъ, что самъ состоялъ въ этой области владѣльцемъ одного уѣзднаго городка, населеніе котораго увеличилось этими бродягами....
Вообще жители этого города отдавали преимущество Иванову предъ кровопролитнымъ Румянцевымъ, покоящимся теперь въ Печерской Лаврѣ. Румянцевъ взялъ этотъ городъ послѣ рѣзни турокъ и татаръ, которые падали мертвые отъ одного дыханія этого героя; Ивановъ же взялъ этотъ самый городъ безъ рѣзни, а просто вмѣшавшись въ тяжбу двухъ помѣщиковъ, которые сражались на бумагѣ за право владѣнія этимъ городомъ и многими деревнями. Ивановъ принялъ сторону того, кто имѣлъ меньше правъ на эти владѣнія, подъ условіемъ получить одинъ городъ, уступая ему многія деревни. Тотъ согласился, и такимъ образомъ Ивановъ, безъ боя, овладѣлъ тѣмъ городомъ, за который было когда-то пролито столько басурманской крови. Итакъ, городъ этотъ быстро населился бродягами, чему споспѣшествовалъ много Бубенчиковъ, открывши тяжкое гоненіе на этихъ дикихъ звѣрей, постоянныхъ жертвъ полицейской кровожадности и сребролюбія. Вышло въ сущности, что Бубенчиковъ принесъ только пользу Иванову. Правда, полиція страшно суетилась при его появленіи въ канцелярію, и дѣла, на которыя онъ обращалъ вниманіе, рѣшались тотчасъ же; но до преобразованія полиціи было далеко. Тотъ же застой въ дѣлахъ съ хроническими недугами, та же парализація его дѣйствій -- то губернаторомъ, то судебными мѣстами, то же обремененіе полиціи разными административными присутственными мѣстами безчисленнымъ множествомъ порученій объ объявленіи рѣшеній на прошенія, въ родѣ слѣдующаго: "дозволить -- пустить брандеръ, подъ названіемъ бурлотъ, на англо-французскій флотъ, который безъ людей, паровъ, вѣтра, парусовъ и веселъ сожжетъ всѣ непріятельскія суда..." А по уголовнымъ дѣламъ пристава и квартальные, обремененные тысячами слѣдственныхъ дѣлъ, производили ихъ нерадиво; свидѣтели, безъ дѣйствительной присяги, подписывали такъ называемое клятвенное обѣщаніе; при повальномъ обыскѣ о поведеніи даннаго лица или о какомъ нибудь событіи -- сгонялся разный сборъ уличный. Все дѣлалось при Бубенчиковѣ, какъ и въ старину: тотъ же антагонизмъ правосудія. Онъ ясно это видѣлъ, чувствовалъ все безсиліе свое, про громадности переписки съ разными присутственными мѣстами; но какъ помочь горю? Однихъ паспортовъ, разныхъ отсрочекъ по нимъ, статейныхъ и другихъ списковъ, также резолюцій на докладныхъ регистрахъ ему доводилось иногда подписать по 200 и по 300 втеченіе дня. А между тѣмъ къ генералъ-губернатору и губернатору являйся каждое утро съ рапортомъ, что отнимаетъ по крайней мѣрѣ два часа; уѣздное казначейство свидѣтельствуй ежемѣсячно; въ попечительствѣ о тюрьмахъ засѣдай; на всѣхъ выборахъ и гуляньяхъ присутствуй; въ театрѣ ежедневно бывай; туши пожары, которыхъ въ годъ можно насчитать до ста; арестантовъ ежедневно осматривай; просителей у себя дома и въ полиціи принимай. У Бубенчикова кружилась голова, и онъ ходилъ какъ угорѣлый. Вслѣдствіе этого, то только исполнялось какъ должно, на что онъ обращалъ особенное вниманіе; страдали одни бродяги, воры же въ усъ не дули: онъ арестуетъ ихъ, а городовой стряпчій или судъ ихъ освободитъ: то мало уликъ, то полиція, арестуя вора съ поличнымъ, не имѣла въ это время понятыхъ, какъ свидѣтелей. А при этомъ блюстители правосудія забывали, что въ полночь, когда воры выходятъ на охоту, весь городъ спитъ и полиція не можетъ съ обходомъ таскать понятыхъ. Стучаться же при поимкѣ вора во всѣ окна въ томъ мѣстѣ, гдѣ онъ пойманъ, и будить всѣхъ жителей, не идетъ полиціи, какъ блюстительницѣ общественнаго спокойствія. Несмотря, однакожъ, на это, энергическія дѣйствія Бубенчикова такъ рѣзко бросались въ глаза, что воры присмирѣли на-время, въ особенности, когда были арестованы грабители почты и приставъ первой части и когда исправляющій должность генералъ-губернатора назначилъ надъ ними слѣдственную коммиссію. Впослѣдствіи же времени, увидѣвъ, что не всѣ воры одинаково преслѣдуются, разныя воровскія шайки снова подняли головы.
Въ то время, когда дѣла находились въ такомъ положеніи, на бульварѣ Приморска играла военная музыка и толпы гуляющихъ ходили взадъ и впередъ по ровнымъ его аллеямъ. Ночь была тиха и прекрасна; море чуть-чуть шевелилось въ берегахъ; луна показалась на морскомъ горизонтѣ, какъ красный фонарь, потомъ, поднявшись на значительную высоту, бросила сребристую полосу свѣта на зеркальную поверхность воды; блескъ и игра свѣта еще болѣе увеличились въ этой полосѣ отъ тихаго движенія поверхности моря. Отъ судовъ явились длинныя, причудливыя тѣни; огоньки, горѣвшіе на нихъ, мерцали въ отдаленности, какъ звѣздочки.
Въ воздухѣ было душно, и запахъ цвѣтшей оливки располагалъ къ какой-то нѣгѣ и дремотѣ; къ такому настроенію гулявшихъ много располагала и музыка, игравшая монотонно, а также и движущіяся взадъ и впередъ по аллеямъ толпы.
Усѣвшись на скамьѣ, въ концѣ бульвара, Бубенчиковъ безсознательно глядѣлъ на проходившія мимо его лица; мысли его были далеко. Какъ жаль, что онъ не былъ наблюдателемъ; чего бы онъ тутъ не увидѣлъ! Вотъ идетъ пятидесятилѣтняя княгиня, маленькаго роста, съ высокимъ своимъ любовникомъ, негоціантомъ, который, ради ея княжеской короны, бросаетъ сотни тысячъ. Вслѣдъ за ними, подъ руку, идутъ перезрѣлыя три дочери княгини и, подъ защитой той же короны, бросаютъ фланирующей молодёжи не совсѣмъ скромные взгляды.
Но кто это появился? Присматриваюсь: бывшая моя горничная, разряженная по послѣдней парижской модной картинкѣ, плавно и граціозно выступаетъ подъ руку съ какою-то салопницей; близъ нея увивается гусаръ и до слуха моего долетаютъ слова: "графиня, лучше и образованнѣе васъ я не встрѣчалъ женщины". Ихъ смѣняетъ новая пара: молодой человѣкъ съ бородой и дама лѣтъ пятидесяти у него подъ руку. Узнаю васъ! молодой человѣкъ; цвѣтъ Приморска -- уменъ, образованъ, хорошъ и милліонеръ. Полюбился ему сатана, лучше яснаго сокола; онъ даже просилъ руки у той барыни, у которой дѣти старше его 15 годами. Они прошли. Появилась новая пара: кавказскій артиллеристъ съ хорошенькой дамой; она виситъ у него на рукѣ и умильно глядитъ ему въ глаза. А! это наши -- Ловласъ и герцогиня Шеврёзъ. Ловласъ -- высокій, стройный мужчина, съ чрезвычайно пріятнымъ и красивымъ лицомъ; черкесскій костюмъ придаетъ его физіономіи оригинальность. Герцогиня -- низенькаго роста, граціозное, милое созданіе, пренебрегающее своею репутаціею и именемъ. Сегодня она виситъ на рукѣ Ловласа, завтра вы увидите ее висящую на рукѣ какого нибудь трехъ-аршиннаго генерала. Сзади ихъ идутъ подъ руку двѣ дамы, видимо ихъ преслѣдующія: одна изъ нихъ лѣтъ сорока, высокая полная женщина, одѣта въ бѣломъ платьи, съ открытой таліею и руками; другая одѣта бѣднѣе; первая -- эмансипированная русская помѣщица, вторая -- эмансипированная ея компаньйонка. Счастливецъ этотъ Ловласъ! женщины бѣгаютъ за нимъ, грызутся, царапаютъ другъ другу глаза, а онъ кутитъ на ихъ общій счетъ, улучшаетъ жалкіе остатки своего родоваго наслѣдія и пользуется всѣми возможными физическими и нравственными благами. А куда ты дѣлъ благоуханную нашу южную розу, которая услаждала сердце добрыхъ жителей Приморска своимъ мелодическимъ контръ-альто? Исчезла она съ театральной сцены: ты сорвалъ этотъ цвѣтокъ, выжалъ изъ него всѣ соки и потомъ, какъ безполезный, бросилъ, съ кучей ребятишекъ, гдѣ-то за границей. Счастливъ ты, Ловласъ, что нѣтъ ни гласности, ни публичнаго суда -- грозныхъ бичей разврата и порока.
А ты, герцогиня ты, могла бы быть украшеніемъ общества и человѣчества. Красота, умъ, таланты -- неужели могутъ гармонировать съ развратомъ и цинизмомъ?
Прошли, слава Богу! И се, какъ восклицалъ безсмертный профессоръ элоквенціи. Мерзляковъ, грядетъ мужъ, знаменитый изслѣдованіемъ русской древности и доказавшій, какъ дважды два четыре, что русскіе происходятъ отъ Ахиллеса. Ученый міръ, въ особенности славянофилы, восхищенные тѣмъ, что Гомеръ воспѣвалъ цивилизацію русскихъ, сдѣлали его шефомъ просвѣщенія въ Приморскѣ. Тяжелыми шагами, надутый спѣсью учености, влача на плечахъ своихъ громоздкихъ 9 классныхъ гражданскихъ чиновъ, сей мужъ прошелъ мимо Бубенчикова. Тутъ только послѣдній показалъ жизнь: онъ сдѣлалъ такое движеніе, какое обыкновенно дѣлаетъ пѣшеходъ, услышавъ за собою топотъ копытъ.