Поменьше мистического тумана -- ив "Сумерках духа" мы имели бы трагедию эгоизма... Но г-жа Гиппиус вращается в кругу идей, докторально развиваемых Дмитрием Васильевичем, когда он, напр., поучает неверующих студентов... Холодным сухим неверием звучит в этих случаях его собственная "вера".
Совсем неуклюжую, даже банальную защиту мистицизма представляет рассказ "Кабан". Здесь защищаются просто права суеверия. Что суеверие естественно у детей и мало развитых людей -- этого, кажется, и доказывать не стоит: но г-же Гиппиус хочется посрамить всех, кто не верит в колдунов и оборотней. Мальчику Вите взяли гувернантку, Людмилу Федоровну, бывшую институтку, наслушавшуюся умных речей брата и вообразившую себя чуть ли не материалисткой. Конечно, она просто глупая девчонка, и даже Витя не только не убеждается ее скептическими доводами, но считает ее просто дурой. В конце концов гувернантка с Витей идут к какому-то Дементию Кабану, которого крестьяне считают колдуном. В сумерки происходит чудо: "бледное хрюкающее животное" -- неизвестно, настоящая ли свинья или же превратившийся в кабана колдун -- бросается на мальчика и на гувернантку, у которой в один миг испаряются все ее материалистические убеждения. Людмила Федоровна тихо читает молитву, а мальчик, вероятно умиленный обращением материалистки, впервые называет ее не Людмилой Федоровной, а "милой Люсей". Не правда ли, все это довольно плоско, и даже некоторые художественные штрихи, разбросанные в этом рассказе, не искупают мелочности замысла. Неужели же вера в оборотней принадлежит к истинной религии и существование чудесного доказывается страхами детей и недоучившихся воспитательниц? Не смешан ли здесь культурно-исторический вопрос о происхождении верований с вопросом о путях, достойных современного человека?
Рассказ "Комета", с претензией на символизм и мистицизм, гораздо лучше предыдущего, так как в нем "комета" собственно приплетена так себе, сущность же рассказа составляет детская любовь мальчика к своей няне Поле. Любовь эта внезапно испытывает удар вследствие романа Поли с телеграфным сторожем Мелентием. Мать мальчика, бестолково его развивающая, отец, утверждающий, что "детям надо лгать" и уже презираемый сыном, обманутая женихом Поля, которая в отчаянии бросается в воду, все это живые лица -- а это уже много значит. В психологии Вити (это, по-видимому, тот же Витя, которого мы видели в "Кабане") много верно подмеченного; правда, в нем много недетского, но трудно сказать, не есть ли это недетское плод "культурного воспитания", преждевременно старящего людей. Не детской философией звучат слова Вити: "Зачем она, мама? По ней я увидал, что она худо сделала. Оттого, что не могла его себе иметь? Да, мама? Как же это? А ты еще говорила, что это и есть настоящая любовь". Оканчивается этот рассказ мистическим аккордом. Кометы, которую видел мальчик еще при жизни Поли, больше не видно. И мальчик философствует -- о комете и о Поле: ее нет теперь, но она придет спокойная и верная; надо ждать: она придет!
Для рассказа "Слишком ранние" г-жа Гиппиус избрала когда-то столь модную, а теперь слишком редко употребляемую форму переписки. Тема несколько напоминает "Сумерки духа": только здесь мы видим много философии, как и следовало ожидать от переписки двух декадентов разного пола. Г-жа Гиппиус пытается здесь построить самые основы философии декадента, и многое из сказанного ею довольно метко. Иван Сергеевич пишет Марье Николаевне: "Ведь есть же декадент настоящий -- и он все-таки яд. Прелесть этого пленительного яда я понимаю -- и тем он для меня опасен. Я чувствую, что будущность в руках людей с сильными желаниями, с яркими ясными порывами, а не этих, отравленных утонченным скептицизмом декадентов". Марья Николаевна отвечает более туманно: "Декадентов губит их тело, декадентов губит их душа. То, что, соединяясь, создает силу -- в раздельности только две слабости". Здесь есть еще одна женщина -- не декадентка, Марта, которая любит Ивана Сергеевича, но не любима им. В "Сумерках духа" жена Дмитрия Васильевича живое лицо, хотя вполне ординарное; Марта же рисуется перед нами в тумане; всего более видно ее слабоволие, почва очень зыбкая, особенно когда по ней начинает ступать декадент. В "Сумерках духа" эгоистичный декадент отсылает от себя любящую женщину. Здесь он упорно добивается свиданья и "последней правды". Но на этот раз декадентка говорит ему резкую правду. "И вы, и я, -- признается она, -- мы погибшие люди. Мы те, которые дошли до раздвоения и не знают соединения".
Первым движением ее было броситься, поехать к нему. Но на этот раз женщина испугалась мелочей, испугалась не так, как Дмитрий Васильевич, а потому, что поняла, что сама станет жертвой. "И вы будете, -- пишет она Ивану Сергеевичу, -- целовать меня, как вы целовали Марту... И наш последний окончательный разрыв будет полон безобразия и отчаяния".
В "Сумерках духа" Дмитрий Васильевич тешил себя мыслью, что исполняет волю какого-то грозного великого существа. Мысли Марьи Николаевны гораздо человечнее. Она смотрит на себя, как на одну из жертв, принесенною лучшему будущему, как на труп павшего воина, по которому, как по мосту, пройдут товарищи -- и не утонут. В этом ее радость, в этом историческое оправдание декадентства, искавшего новых путей, хотя и не там, где их следовало искать.
Рассказ "Святая кровь" поэтический, по форме несколько напоминает гауптмановский "Потонувший колокол", но перенесенный на русскую почву, где вместо идеалиста-художника мы видим добродушного подвижника и рядом с ним сурового подвижника аскета. Этот рассказ, несмотря на одушевляющую его фальшивую тенденцию, принадлежит к числу лучшего из написанного г-жою Гиппиус. Дикая, непосредственная любовь русалочки, ее наивное чисто языческое толкование христианского учения о жертве, когда она проливает кровь крестившего ее старца, -- от всего этого веет поэзией народных сказаний, хотя и приукрашенных самыми модными красками декаданса. Конец представляет неудавшуюся попытку религиозно-философской трагедии. Аскетический фанатизм сталкивается с природой, которая всегда безгрешна и невинна, даже тогда, когда аскет видит в ней только гнусность и преступление. Мысль эту можно уловить, но именно только уловить.
Есть, однако, в сборнике г-жи Гиппиус один рассказ, хотя с не менее символическим заглавием "Святая плоть", но не требующий сложного комментария. И это потому, что он говорит за себя сам, своими образами, -- потому, что в нем говорит жизнь. Будь побольше таких произведений у г-жи Гиппиус, ей не пришлось бы сокрушаться о ранней смерти декадентства.
У купца Родиона Яковлевича есть две дочери, Серафима и Лиза. Лиза то, что в народе называют убогою: глухонемая и идиотка, жалкое и противное существо в бодрствующем состоянии: но когда она спит -- прекрасная, чудная. Здесь, может быть, кроется и нечто символическое: Лиза -- символ спящей, бессознательной души, Серафима весь день возится с сестрой, -- матери у них нет, и она играет роль хозяйки дома. Она уже давно засиделась в девках, а суровый отец, родом из раскольничьей семьи, хотя перешедший в православие, вовсе не думает о счастьи старшей дочери. Серафима покорно ходит за Лизой, "без возмущения, но и без привязанности". Каждый день ей надо следить за Лизой, умывать ее, смотреть на ее кривлянья, слушать ее мычанье, а вечером "мучительно ее укладывать".
За Серафимой стал ухаживать аптекарский помощник Леонтий Ильич Дунин. Серафима приходит в аптеку, просит капель для Лизы, которая страдает бессонницей. Мать Дунина жалеет Серафиму за крест, посланный ей в лице Лизы, а сама хлопочет о том, чтобы сын женился на Серафиме, зная, что у отца ее большое состояние и всего две наследницы, из которых одна убогая. Леонтий Ильич на самом деле любит Серафиму, и она его, но когда он признается в любви, она не находит слов и даже не думает "люблю", а просто подумала: "Вот замуж за него пойду". Мать Дунина идет сватать сына, но отец Серафимы наотрез заявляет, что дочь его бесприданница, так как он все состояние отказал убогой Елизавете. Пока Серафима будет при сестре, и она будет пользоваться, но если вздумает по смерти отца бросить сестру, -- ничего не получит. Если даже по смерти отца умрет дочь Елизавета, сестра ей не наследница. Если Лиза умрет при жизни отца -- тогда только Серафима получит ее состояние.