Дорогой Константин Николаевич.
С большим сокрушением должен Вам сказать, что я потерял все надежды устроить для Вас что-нибудь, по крайней мере в настоящее время. Феоктистов, который сначала обещал содействовать мне горячо, с каждым новым переговором все более и более отклонялся от данного обещания и наконец совершенно от оного отрекся. Да не вменит ему Бог2. Теперь пока надобно прекратить всякие переговоры; со временем, если, как я надеюсь, мы сойдемся поближе с кн. Гагариным, аще Бог восхощет и живи будем, сотворим сие и оно3. Вам, несомненно, вредит близость Ваша ко мне: ибо новый Копроним (гноеименитый)4 дошел до крайней ко мне ненависти и, кажется, съел бы меня сырого в Страстную пятницу. При том же, как ни замечательны Ваши статьи, ныне отдельно напечатанные, и как ни возвышенны исповедуемые Вами охранительные начала, они Копрониму и иже о нем не годятся: воздавая Кесарево Кесареви, Вы воздаете и Божие Богови5; а это им, хамам, не годится. Душа свободная и независимая, хотя бы и покорная государственному и гражданскому долгу, им ненавистна, как обличение их подлого рабства и своекорыстной лести. Сочетание Питерского Копронима с Московским опричником (Катков) есть миниатюрное изображение "зверя со змием"6. Читали ли Вы отвратительную по лицемерию и пошлую по изложению статью К. П. об Аксакове и древних славянофилах в "Гражданине"?7 Эта хвала от скверных устен, от мерзкого языка, от души осквернены8 писана тем же самым лицом, которое настояло, чтобы в последнем предостережении "Руси" был опорочен патриотизм Аксакова9. "Вверните-ко ему это, сказал он Феоктистову, это ему будет чувствительно". А теперь, как пес, старается засыпать песком свое извержение. А Анна Федоровна10, гляди, плакала от умиления, читая эту дребедень. Заметили ли Вы там выражение: "Аксаков был ни тепл, ни студен, но горел"?... В Апокалипсисе сказано так (пишу на тот случай, если Вы не помните): "понеже ни тепл, ни студен, но обуморен (tiède) еси, сего ради изблевати тя имам от уст моих"11. Впрочем, ну его к черту.
Мне кончина Аксакова очень чувствительна, но я не имел духу сказать о нем что-либо, при виде этой омерзительной, поддельной, лицемерной грусти о нем всякого сброда. Для меня древние славянофилы действительная святыня, в особенности И. В. Киреевский. Иван Сергеевич запутался в греко-болгарском вопросе и, при его влиянии на славян, в этом деле был несомненно вреден; вместе с тем он уже не мог разобраться, как следует, и в тех событиях, которые в последние дни поразили его неожиданностью, несмотря на то, что они были естественным и даже неизбежным последствием общей огульной ошибки и нашего правительства, и нашего общества, и даже введенного в заблуждение народа, и в особенности нашей печати, которая, почти вся сплошь, в греко-болгарском споре была за буйный мятеж против Церкви. Исключенья были так редки, что можно вспомнить Мицкевича: Znalem ludzi dwoje12.
В других вопросах он тоже иногда не попадал в точку; но так как они не имели того верховного значения, которое имел вопрос болгарского церковного мятежа, то это было неважно, тем более что его ошибки были непорочны по побуждениям, да их и было немного.
В вопросе старообрядческом он стоял даже на совершенно правильной точке зрения13.
"Руси" не будет, но Шарапову разрешается издание еженедельной газеты14, и вот случай -- дать исход тем идеям, которые нигде доселе, кроме "Гражданина", не находили радушного приема. Но тут надобно действовать, сколь возможно, осторожнее, с постепенностью: во-первых, потому что газету еще будут некоторое время держать на испытании; во-вторых, потому что и сам Шарапов с нашим образом мыслей еще не ознакомлен и должен быть к восприятию их приготовлен.
С этою целью я и дал ему это письмо, которое, впрочем, по почте посылать было бы и неосторожно.
Засим обнимаю Вас и желаю Вам мира и радости духовной, в ожидании и телесного со временем обеспечения.
Ваш искренний Т. Филиппов.
13 февраля 1886