Когда у этих поэтов прорезались "зубки", они стали кусать грудь своей кормилицы. Все это в порядке вещей. Но затем начинается "беспорядок".
Оперившись, поэты образовали свой особый "цех". Их там много: Нарбут, Зенкевич, Мандельштам, Ахматова и др. И решили выдумать себе свою идеологию. Как Афродита, она выросла из морской пены и явилась под знаком "акмеизма" (вершинности), или адамизма (первозданного человека).
Для того чтобы пробить себе путь, акмеисты стали на всех углах и перекрестках ругать свою кормилицу: символистов.
Результат получился комический: они моментально нашли союзников в лице врагов символизма и художества вообще. Г. Неведомский бессознательно начал льнуть к акмеистам. С одной стороны, приятно быть с молодежью, с другой -- приятно в союзе с ней лишний раз выругать символистов. В итоге -- франко-русский союз. Марксизм и акмеизм оказались дружественными державами. Amies et allies.
По существу, в накладе очутились акмеисты. Выиграл Неведомский. Если бы у акмеистов было что-нибудь глубоко индивидуальное (а какой же поэт может быть неиндивидуальным!) -- г. Неведомский никогда не протянул бы им своей брезгливой, марксистской руки.
В теории акмеисты признают индивидуальность. Но это теория. На практике они дети отнюдь не символизма, а декадентства. Символисты кормили их своей грудью лишь из любвеобильности.
Надо отличать символизм от декадентства. Декаденты первого призыва -- были ярые объективисты. Они были утонченные сенсуалисты и описывали с неподражаемым мастерством свои "никем не испытанные ощущения".
Акмеисты лишь изменили поле наблюдения, но не метод. Вместо субъективного психологизма и физиологизма (да простят мне читатели эту иностранщину!) акмеисты стали описывать субъективные впечатления от внешних предметов. "Горшки Никитина, -- говорит С.М. Городецкий, -- существовали не хуже и до того, как он написал о них стихи. Горшки Нарбута рождаются впервые, как невиданные доселе, но отныне реальные явления". Думаю, что горшки существовали и до Нарбута, хотя и не сомневаюсь, что он увидел их впервые. И верно сказал г. Львов-Рогачевский, который восстал на г. Неведомского, что прежде декаденты смотрели на внутренние стены своей башни из слоновой кости, а теперь -- выглянули в окошко и с удивлением заметили существование горшков. В этом и вся перемена. Никакого синтеза, никакого разрешения проблемы "личность и общественность" не последовало.
Таким образом, символизм остался вне игры. Это очень ядовито отметил в своем блестящем резюме председатель собрания, Ф.К. Сологуб. Спор шел о том, могут ли "общественники" принять в свое лоно новую форму декадентства или нет. Были прокуроры, были и адвокаты. Но символизм и отвлеченно, и конкретно оказался беспристрастным "председателем".
Думаю, что так будет и вовеки веков. Потому что символизм есть вовсе не этикетка некоторых современных писателей, а стихия всякого подлинного искусства. Признавая Сервантеса, Гоголя, Данте, Гете (а этих писателей, насколько мне известно, признает даже сам г. Львов-Рогачевский), вы признаете литературу символизма. Сологуб и Вячеслав Иванов могут быть менее даровиты, нежели Гете и Гоголь, но это вопрос другой. Во всяком случае, если и встает проблема о синтезе личности и общественности, этих двух извечных врагов, то разрешиться она может в чем-то третьем, стоящем выше личности и выше общественности, а никак не в очень милом, наивном, довольно (но не слишком!) талантливом акмеизме, этом декадентстве сезона 1912-1913 года.