Дело в том, что не только язык, стиль Пушкина был хорош, но и сам Пушкин был человек стильный, весь его литературный облик был цельный и совершенный. Стиль его души был прекрасен, и выявлялась она в прекрасном слове.
Облик же Андреева, как писателя, если так можно выразиться, в высшей степени неграмотный. Отсюда и банальный плоский язык. Такие антитезы, как революция -- и публичный дом, террорист -- и публичная женщина, уже сами по себе отвратительного, банального стиля, и самый лучший язык не спас бы повести от первичного уродства ее наивно-хулиганского романтизма. Обсуждать основную идею "Тьмы" -- даже как-то неловко. До такой степени она наивна, неинтересна и беспомощна. Мережковский отметил глупость героев Андреева. Действительно, это основное их качество. Может быть, благодаря этому отличительному свойству героев Андреева его произведения и имеют такой успех. Андреев -- писатель очень современный, писатель сегодняшнего дня. Вчера был Горький, сегодня Андреев. Современность Андреева выражается в выборе темы. Он касается и религии, и пола, и личности. В нем есть мистический налет, известное декадентство и, главное, столь распространенное теперь "богоборчество". Разумеется, не вечное и столь благородное и прекрасное богоборчество Иова или Прометея. А именно современное, сегодняшнее, общедоступное. Слишком глубоко проникать в эти темы Андреев не хочет. Он их дает на съедение средним, глуповатым людям, вроде о. Василия Фивейского или героя "Тьмы", и они с восторгом что-то лепечут о Боге, о зле в мире и т.п. Но, как люди глупые, они не только не разрешают поставленных автором проблем, но даже не двигают их с места. Просто катают по полу взад и вперед, "работают" над ними, как обезьяна в басне Крылова. Тема для них нечто данное, сегодняшний факт. И вот они ею занимаются: надоело играть косточкой -- покатай желвачок. Проку из этой игры никакого не выходит, но читателю она нравится. Он совершенно так же беспомощен по отношению к этим темам, как и герои Андреева, и это ему лестно. Нет ничего неясного, он все понимает. Вернее, он видит, что и андреевские герои так же в этой теме мало понимают, как и он. Душевный стиль современного растрепанного и растерянного читателя очень верно отражен в растрепанности и растерянности андреевских героев. Когда беседуют Иван и Алеша Карамазовы, или Ставрогин с Шатовым, или Раскольников с Свидригайловым, громадная тема медленно, с нечеловеческими усилиями двигается вперед. Может быть, угол отклонения от прежней мертвой точки и незначительный, но в проекции расхождения двух линий делается громадным. У Андреева отклонение от мертвой точки обманное. Точно в первый раз человечество подошло к этим вопросам, и разрешает их по-своему, как будто на протяжении всемирной истории не было постоянно той же великой муки и желания ответить. Лучшие врачи, не зная, как вылечить болезни, прибегают к радию, рентгеновским лучам, а Андреев обращается к домашним средствам: ставит горчичники и бросает кровь. Таков русский стиль, таков стиль среднего русского читателя. Андреев глубоко национален и по-своему стилен. Стилен в своей бесстильности.
VI.
Сологуб -- писатель отнюдь не растрепанный. Он очень цельный. Лечит не простыми домашними средствами, а сложными приемами постоянного знахаря-колдуна. В разбираемые сборники он дал две вещи. Начало большого реально-фантастического романа "Навьи чары" и мистерию "Томление к иным бытиям". Мистерия вполне под-стать "Проклятию зверя". Но "Проклятие зверя" назидательно-целомудренно, мистерия же Сологуба полна не то садизма, не то мазохизма (зри книгу Крафт-Эбинга и журнал "Тайны Жизни"). На ней я останавливаться не буду. Не стоит.
Если подойти к "Навьим чарам" совершенно просто, не предъявляя никаких требований к автору, то они не могут не понравиться. Роман написан прекрасным языком (не чета андреевскому). Смешение самой реальной бытовой обстановки с элементами фантастическими -- делает чтение его занимательным. Я не знаю, чего хотел достичь автор. Хотел ли он нас испугать или развеселить. Он человек -- себе на уме. Но, на мой взгляд, над романом его веет тихая усмешка. В нем есть улыбка, и это приятно. Когда критики с ужасом отворачиваются от "Навьих чар", от этого декадентского культа смерти, и видят в новом романе Сологуба какое-то знамение времени, мне кажется, они ошибаются. Ничего глубокомысленного и страшного Сологуб в "Навьих чарах" дать не намеревался. Написав "Мелкого беса", роман, который он носил в душе своей целые годы, роман, который представляет собой одно из крупных литературных явлений последних лет, Сологуб стал писать новые вещи без прежней тяжеловесности и серьезности, как бы шутя. И "Навьи чары" -- это, в конце концов, шутка большого художника.
У Сологуба есть стихотворение:
Люди, будьте строги, будьте мудрецы, --
Ведь смеются боги, дети да глупцы...
И Сологуб старался быть строгим мудрецом. "Мелкий бес" -- произведение такого мудреца. Смеха в нем нет. Есть только злая, кривая усмешка человека, презирающего людей и ненавидящего жизнь. Но теперь Сологуб стал смеяться. Он-то сам думает, вероятно, что он достиг смеха божественного. Недаром он провозглашает себя богом (см. его "Литургию Мне", а также "Театр единой воли", в сборнике "Театр", издание Шиповника ). Но мы-то знаем отлично, что он не бог. И смех его -- смех детский. Правда, это смех ребенка испорченного и болезненного, но все-таки ребенка. Таинственный замок Триродова ("Навьи чары"), замок, построенный воображением Сологуба не то около Сиверской, не то под Лугой, нас не пугает, несмотря на все творящиеся в нем чудеса.
Нам просто чуть-чуть смешно, когда две дачные барышни из эсде-чек тянутся к таинственному Триродову и поражаются дешевыми чудесами его замка. Это все ужасы дачные, провинциальные. От них веет милой наивностью и дурным вкусом.