Когда-то судьбу мадам Бовари решило пребывание в замке аристократических помещиков. Увидав, как воспитанные аристократы танцуют, обедают, ухаживают в "роскошной" обстановке французского "шато", -- мечтательная фельдшерская жена была навеки уязвлена. Свою мечту она увидела воплощенной, сказка -- стала действительностью.
Мечты и сказки современных русских провинциальных барышень -- иные. На то они и современные. Без мифотворчества, эротизма и тому подобных прелестей, для них и сказка не в сказку: "Навьи чары" -- мечта современных madame Bovary. Это все та же вечная картина "прекрасной" пошлости, рая провинциальных душ. Еще недавно три сестры мечтали о "Москве". Теперь две сестры тянутся к Калиостро под Лугой. Обыватель всегда остается обывателем. Только одежда его меняется. "Навьи чары" -- это обывательщина тысяча девятьсот седьмого года.
Может быть, я ошибаюсь. Может быть, Сологуб писал свой роман без улыбки, всерьез. Но тогда... тем хуже для Сологуба.
VII.
В сборниках есть и продукты стилизации. Это тоже дань современности. Молодой ученый Е.В. Аничков уже написал по этому поводу несколько лже-глубокомысленных замечаний (см. его статью "Традиция и стилизация"), а литературный обозреватель "Русского Богатства" и "Столичной Почты", г. Горнфельд, завел с ним малоинтересную полемику.
Но если взглянуть на нашу новую моду без "эрудиции", без претензий на глубокие мысли, то должно сказать, что она продукт отсутствия стиля в нашей жизни.
На Западе художественная стилизация более понятна и законна. Застывшая вековая культура, слишком давно не испытавшая нашествия варваров, глубоко эклектична. Исторические знания достигли вершины. Все, кажется, там изучено, взвешено, смерено и оценено. Ассирия, Египет и Рим -- наравне со средними веками. Идеалом стилизатора и символом современной культуры может служить Анатоль Франс.
Самая характерная его черта -- культурный скепсис. Франс настолько культурен и скептичен, что с легкостью может перевоплотиться в любую эпоху, культуру, религию. Даже к своему времени, к своей среде он относится с тем же добродушным скепсисом, как и к мечтам и идеям прошлых веков. Это человек художественного созерцания. Повествует ли он о первых христианах, о римлянах конца Империи, или о Жанне д'Арк, -- везде он как дома, т.е. не меньше дома, чем в салоне парижской литературной дамы-аристократки или на социалистическом митинге. Художественная стилизация -- а что может быть совершеннее стилизации Анатоля Франса -- непременный спутник высокой многогранной культуры, обремененной музейными переживаниями, эпохи художественного созерцания, а не действия.
Не от избытка культуры, а от недостатка ее стали у нас заниматься стилизацией. Это стилизация варваров или чрезмерно культурных одиноких личностей среди варваров. В стилизованной повести "Суламифь" Куприн рассказал своими словами "Песнь песней". Рассказал, конечно, гораздо хуже подлинника, грубо и, в конце концов, скучно. Какое-то либретто для оперы Сен-Санса. Ауслэндер, так же как и Кузмин в своих стилизациях, тоньше Куприна. Это уже не варвары, а упадочники.
Но стилизация их не первичная, не непосредственная, а вторичная. Стилизация на стилизации. "Комедия о Евдокии из Гелиополя" или "Повесть об Алексее, человеке Божием" Кузмина -- это первые христиане в кафтанах или фижмах XVIII века, и опять-таки не подлинного, реального XVIII века, а стилизованного упадочником начала двадцатого. Какой-то курьезный образец бесплодной утонченности, смешанной с нарочитой упрощенностью. Это не детство варвара, а старость впавшего в детство декадента. Единственный образец надменной, непосредственной стилизации -- это "Бесовское Действо" Ремизова, помещенное в "Факелах". Здесь порою чувствуется дыхание искусства, достижение известного совершенства, хотя бы, например, в языке. Но и то, чтение "Действа" довольно безотрадно. Более или менее удачная реставрация, как на всемирных выставках строят "уголки" Венеции или Туниса. Жажды поехать в Тунис или Венецию эти "уголки" не уничтожают. Происходит это оттого, что стилизация Ремизова не средство, а цель. Очень любопытно, что наш современник, архидекадент А.М. Ремизов, увлекается русской стариной, что из нее он извлекает новые образы, новые богатства языка. Но это его личное дело. Когда романтики прошлого века увлекались готикой, они вовсе не реставрировали ее, а черпали из нее материал для выявления своих новых запросов, пользовались ею как формой для выражения новых душевных переживаний. Их мистический индивидуализм находил в средневековой культуре новое оружие для борьбы с духом просветительной философии XVIII века, с условностями лишенного психологичности "ложно-классического" направления в литературе. Их отношение к "готике" было приблизительно такое же, как у итальянских художников четырнадцатого и пятнадцатого века к античному миру. В этом смысле романтическая "стилизация" была все-таки возрождением, а не реставрацией, событием некоторым образом общественным, а не только явлением узко-индивидуального эстетизма.