Величавое спокойствие черных дубов...
Как бесконечно широк мир, и как прекрасны его голубое небо, белые облака, залитые светом зеленые поля...
Луна большая, белая, протягивала во тьме длинные полосы таинственного холодного света...
Луна бело и кругло смотрела на поляну, освещая голые, прекрасные ноги женщины...
Таковы бесконечные вариации на один, стальной, стих Пушкина.
Во всей этой бутафории мало искусства. Луна светит по-оперному, потому что бледные, банальные слова автора неспособны передать непосредственное впечатление лунного света. Но не в том дело. Важно то, что право на картонные дифирамбы луне автор оставляет только за собой. Несчастному же Чижу это строго запрещено.
Говорить о мрачной бездне ночи или о прелести зеленых полей дозволено только тому, кто ненавидит все мироздание, а главное -- людей. Чиж как будто любит человечество и на что-то надеется. Тогда все кончено. "Черный дуб" моментально превращается в "кудрявое деревцо".
Чиж не понимает всей нелепости борьбы народцев с их крошечными, их собственною глупостью воздвигнутыми, деспотами, нелепости науки, строящей кораблики и врачующей волдыри.
Чиж не понимает, что и в момент подъема люди оказываются такими же скотами, как и всегда. До революции их хоть связывала и приподымала общая ненависть, а в самый решительный момент они все перессорились из-за каких-то очень туманных разногласий в программах. Как будто в программах жизнь. Масса людей шла на смерть из-за хваленой свободы, которая никакого счастья дать людям не могла и не дала еще ни разу с тех пор, как существуют революции и воины. Ни революции, ни какие бы то ни было формы правления, ни капитализм, ни социализм, -- ничто не дает счастья человечеству, обреченному на страдания.
А тот, кто этого не понимает, -- дурак и пошляк, которому Арцыбашев пощады не даст.