Михайлов идет назад, к звериному счастью, к идейному "кобелизму", потому что настоящее счастье испытывают, по его мнению, только кобели. Наумов идет в противоположную сторону, -- к уничтожению всего рода человеческого. Он сомневается, чтобы похоть дала счастье, потому что и она не избавляет от страха смерти. Идея Наумова -- уничтожение всякой жизни, он объявляет ей войну, потому что, кроме страданий, жизнь ничего не приносит. Как осуществит свою идею Наумов, -- мы не знаем. Автор обещает нам рассказать об этом во второй части. А пока что Наумов проповедует борьбу с деторождением. Мысль не особенно новая, но ведь действие происходит в захолустье, куда моды приходят с запозданием, так же, как и газеты.
Маленький студент Чиж не соглашается ни с Михайловым, ни с Наумовым. Человекоубийство ему противно, будет ли оно производиться в форме возвращения к зверству, как то делает Михайлов, или в форме Наумовского мальтузианизма. Животная похоть и животный страх смерти ему не кажутся венцом мудрости. "Хваленая свобода" прельщает его больше.
Но, конечно, ему не победить врага, потому что против Чижа сам автор. Естественно, что Чиж робеет. Где же ему, маленькому студенту, не потерявшему вкуса к "хваленой свободе", состязаться с самим Арцыбашевым, мысль которого витает там, где безграничные пространства, где вечный кристальный холод, миллиарды сверкающих светил и великая могучая неподвижность вечности (Уф!).
Чиж робеет понапрасну. Ему надо скинуть с себя ярмо Арцыбаше-ва. У Чижа есть громадные качества: во-первых, скромность и, во-вторых, стыд. Он не умеет спорить с "гениальными" Наумовым и Михайловым, но своим естеством он отлично понимает наглость и бесстыдство этих хулиганов.
По нынешним временам, стыд и скромность -- качества столь редкие, что Чиж превращается из правила в исключение, выделяется из толпы провинциальных ницшеанцев и мальтузианцев, выделяется из моря сегодняшней пошлости.
Г. Арцыбашев, кажется, не замечает, что его два героя -- обратное общее место, сегодняшняя пошлость.
Когда-то, забытый и попранный, индивидуализм противопоставил себя "торжественному шествию прогресса и цивилизации". Пренебреженная личность властно заявила свои права, восстала против чижей, слишком наивно верящих в счастье человеческое, добытое точной наукой и социальным равенством. Штирнер, Достоевский, Ницше громко сказали свое слово, не боясь идти против течения.
Но произошло нечто неожиданное. Все маленькие чижи сначала оробели, а затем, ничего не поняв в подлинном индивидуализме, взяли да и переметнулись в лагерь ницшеанцев, стали спорить с "вечностью", вызывать "космос" на смертный бой. Огненная идея разбилась на миллиарды песчинок, растлилась в придорожной пыли. Бесчисленные чижи, стоявшие за "точную науку", не удосужившись вызубрить таблицу умножения, начали громить "науку", что очень нетрудно, так как громить "науку" можно, даже не окончив уездного училища.
Маленький студент, над которым издевается Арцыбашев, остался на старой жердочке, не перелетел со всеми другими чижами в болото Наумовых и Михайловых и этим показал, что он -- не чиж, а нормальный, здоровый человек, который хочет лечиться тем, чем ушибся. Его вера в хваленую свободу и науку была мало сознательна, но предавать свою веру он стыдится, не подумав и не поучившись. Оставаясь на месте, Чиж превратился в человека.
Россия гибнет от невежества. Но самое страшное невежество то, которое мнит себя знанием. Наш народ еще и не нюхал просвещения. Но в нем есть сознание своей темноты: "Мы люди темные", говорит он без ложного стыда. А это -- уже проблеск света.