Странная судьба Штирнера. Его книга вскоре после своего появления была забыта. Сорок восьмой год, коммунистический манифест -- словом, ярко выраженные общественные интересы устранили с поля битвы крайний индивидуализм Штирнера. Но вскоре он возродился с еще большим блеском, чем прежде. Да Штирнер и не мог не возродиться, потому что его забыли, но не победили.

Прежде всего Штирнер сказал, что Фейербах вовсе не освободил человека от подчинения страху Божьему. Страх перед человеком заступил место старого страха перед Богом. Служить ли Богу или сущности человека и человечности -- то же самое. Свирепый атеист оказался столь же благочестивым, как и верующий христианин. Всякая высшая сущность, как, например, человечество. -- все-таки сущность, стоящая над нами, а потому нас порабощающая. Понимать под истинами, которые нам даны откровением, только так называемые религиозные истины, было бы большим заблуждением. Положение Фейербаха -- теология есть антропология, богословие есть человеконаука, значит, другими словами: религия должна быть этикой, только этика религия. -- Нравственность победила. Произошла лишь перемена властителей. На сцену появился тот же старый поп, только в новой одежде. Отсюда следует, что та свобода, которую нам сулит Фейербах, -- старое богословское рабство, потому что вера в общеобязательную нравственность так же фанатична, как и вера старая. Нельзя предъявлять претензию на полную победу, изгоняя Бога с небес и похищая у него "трасцендентность", если он вгоняется в нашу грудь и одаряется неискоренимой имманентностью. Бог не уничтожен, а лишь переселен в новое жилище. Поэтому спор нравственников религиозных с нравственниками-атеистами для нас совершенно неинтересен. Спор у них идет о высшей сущности. А сверхчеловеческая это сущность или человеческая, для нас безразлично, ибо все равно она стоит надо мною и угнетает мою личность, мою свободу. Спор о том, что почитать высшим существом, имеет значение только тогда, если противники уже согласились в самом главном, а именно, что высшее существо реально есть и что ему должно служить и поклоняться. Кого признать высшим существом, единого или триединого Бога, лютеранского ли Бога, или Etre supreme [Верховное существо (фр.)] Робеспьера, или вовсе не Бога, а человечество, le Grand-Etre [Высшее бытие (фр.)]. Конта, или богостроительный хозяйственный процесс Луначарского, или прогресс Кондорсэ, или будущий социалистический строй, -- решительно безразлично для человека, отрицающего самое понятие чего-то высшего, над ним стоящего. В его глазах все эти служители высшего существа -- одинаковые ханжи и рабы. Яростный атеист -- не менее чем благочестивейший христианин.

И вот было бы крайне важно узнать, что могут возразить Штирнеру современные богостроители*. Г. Базаров, полемизируя с Бердяевым и со мной**, доказывает, что благонамеренные сентиментальные буржуа в целях социальной профилактики обыкновенно выдвигают абсолют, как некоего полицейского, выдвигают старый, испытанный, добрый авторитет, беспощадно карающий злые и награждающий добрые "я". Предположим, что это так. Предположим, что г. Базаров отрицает этот трансцендентный абсолют и авторитет, стоящий над человеком, но отсюда не следует, что он освободился от возражений Штирнера. Базаров лишь достиг позиции Фейербаха, и все, что Штирнер ставит в упрек Фейербаху, относится и к Базарову.

______________________

* В своих вышеназванных статьях С.Н. Булгаков убедительно показал, что религия человекобожества не победила Штирнера. Я во многом пользуюсь его аргументацией.

** "Литер<атурный> распад", т. I, стр. 222 -- 225.

______________________

Предположим, что те ценности, которые он признает, по существу своему атеистичны. Но ведь во всяком случае это ценности, притязающие на то, чтобы быть объективными, т.е. общеобязательными для всех.

Отсюда один шаг до признания государственного насилия неким абсолютом, потому что другого пути, как пути насилия для поддержания авторитета этих хотя и строго атеистических, но все-таки общеобязательных норм нет и быть не может. На сцену неминуемо должен появиться не добрый старый авторитет в виде полицейского, а сам полицейский, в полной парадной форме и при оружии. Здесь начинается великая правда анархизма, не мистического, а позитивного, который далеко еще не сыграл своей роли, и, как жало, постоянно уязвляет социалистическую плоть.

Что государство исчезнет наравне с прялкой, этому мы можем только верить, так же как мы должны верить в Великое Существо человечества. Эмпирически же и научно ни один марксист нам это не докажет. Наоборот, все мечтания социалистов нам доказывают обратное. А государственность, в конечном счете, не может не опираться на насилие, даже государственность социалистическая. Базаров утверждает, что "религиозная санкция есть необходимое подспорье военной силы при охранении общественного порядка. Без ее содействия никоим образом нельзя поддержать спокойствие в обществе, разделенном на сословия, касты или классы"*.