Рост науки сопряжен с ростом неудовлетворенных потребностей. Современный рабочий пользуется такими "удобствами", о которых не мечтал и сам король-солнце. Достаточно ему сесть в вагон третьего класса, чтоб перещеголять Людовика XIV. Но сделать отсюда вывод, что требования рабочих неосновательны, что они с жиру бесятся, довольно смешно.
Я не буду распространяться на эту слишком благодарную тему. Еще Руссо доказал, что успехи точных наук могут сопровождаться реальнейшим упадком человечества. Лев Толстой сказал много жестокого по адресу науки, а Брюнетьер провозгласил даже ее банкротство.
Дело, конечно, не в банкротстве самой науки, а в банкротстве веры в науку как во всесильное средство счастливого устроения людей на земле. Наука не связана с этикой, с волей, с социальными идеалами. Свои открытия ученый отдает во всеобщее пользование. Тот же Вертело, человек святой жизни, умерший так, как дай Бог умереть всякому праведнику, усовершенствовал взрывчатые вещества. Кто воспользовался его открытиями? Прежде всего люди войны. Благодаря Вертело прогресс разрушения сделал громадный шаг вперед. Но надо еще доказать, что такой прогресс ведет к социальному благополучию.
Французский кантианец, маститый философ Шарль Ренувье в своей пятитомной философии истории подводит итоги идеям, религиям и философским системам, созданным человечеством на протяжении своей долгой истории*.
______________________
* Я говорю о его "Philosophic analitique de I'hisloire".
______________________
Основной вывод его труда -- отрицание самой идеи прогресса как закономерного явления. Прогресс как социологический закон несовместим с идеей свободной личности. Прогресс допустим только как продукт совместного усилия сознательных, свободных личностей. Уничтожьте эти усилия, и прогресс прекратится. Останется не прогресс, а процесс.
Завоевания науки могут служить настолько же добру, сколько и злу, т.е. с равным успехом содействовать и прогрессу, и регрессу.
Конечно, вера в прогресс бессознательно живет еще в сердце любого из нас. Успехи знания поддерживают в нас известный оптимизм. Однако содержание прогресса мы определяем теперь иначе, чем это делал Кондорсэ, и отношение наше к нему теперь иное. Мы не считаем его больше столь же очевидным социологическим законом, как законы естественные. Мы знаем, что социальный идеал подобно царству Божьему силою нудится, и лишь употребляющее усилия достигают его.