Свобода, равенство и братство -- вот лозунг Великой французской революции. Кто осмелится утверждать, что ее герои, что народ, парижские коммуны не верили в осуществление этого лозунга, в немедленное воплощение начал свободы, равенства и братства здесь, на земле? Должно было совершиться чудо, но оно не совершилось. Остались три великих слова. Они большими буквами написаны на всех присутственных местах Французской республики, включая тюрьмы и полицейские участки. Они настолько всем примелькались, что никто даже не замечает великой иронии, которая заключена в соединении забытого лозунга с тюремными решетками.
О, конечно, Франция до 1789 года и после него -- две разных Франции. Сдвиг произошел. Все, что есть лучшего в современной Франции, в демократической республике выросло на принципах <17>89 и <17>93 годов.
Но разве то, что есть, то, что совершилось, соответствует мечтам людей конца XVIII века? Разве в декларацию прав вкладывалось то содержание, которое вложила в него история? Разве в прогресс, которым утешался в минуты скорби Кондорсэ, -- тот самый прогресс, который мы видели воочию на протяжении XIX века?
Нет. Мечта была иной, чем оказалась действительность. В мечте был религиозный пафос, в действиях был религиозный порыв, была вера в чудо. Но дни экстаза прошли, мечта упала на землю, и вот, естественно, начинается пересмотр самых основ социальной религии, пересмотр той веры, которая подвигала людей на совершение несовершимых чудес.
Момент высшего напряжения истории -- всегда момент высшего религиозного пафоса человечества.
Людям умеренным и аккуратным, культурным скептикам, этот пафос кажется обыкновенно безумным, нелепым. С точки зрения здравого смысла такое суждение неуязвимо. Не только <17>89-й год, но и <18>48-й и особенно <18>71-й полны самых грубых нарушений элементарнейшего здравого смысла. То, что делалось и проповедовалось тогда для современных эллинов, так же чудовищно, как и проповедь ап. Павла, который отлично сознавал, что проповедь Христа распятого -- "для иудеев соблазн, а для эллинов безумие" (1 Кор. I, 23).
В том-то и дело, что революционные эпохи необъяснимы с точки зрения рациональной, в них слишком много начал иррациональных, начал по преимуществу религиозных. Революционные действия -- результат не только экономических причин, но и некое претворение в плоть истории -- духовного, метафизического и религиозного запаса идей, накопленного человечеством.
И естественно, что после всякой революции начинается коренной пересмотр старых идеологий, новое отношение к вековечным проблемам бытия. Человеческий опыт обогатился новым религиозным фактом, потому что, повторяю, всякая революция есть факт не только социального и политического порядка, но и факт порядка мистического. Для подготовления к новому действию человечеству необходимо не только собрать и учесть свои материальные силы, но и скопить новый запас сил духовных. К новому действию нельзя приступить, не пройдя через период созерцания.
И то, что обыкновенно называется результатом утомления, результатом реакции, возвращение к вопросам метафизическим и религиозным, может быть, свидетельствует вовсе не об утомлении, а о неутомимости человечества, которое не покладая рук, пользуясь опытом пережитого, творит новые ценности, созидает новые идеалы. Они в свое время непременно превратятся опять из созерцания в действие, станут двигателем и причиной великих событий...
После Великой французской революции религиозная мысль пошла. грубо говоря, двумя путями. С одной стороны, возродился католицизм.