Сообразно с этим, посетитель театрального зрелища должен слышать поэта, прежде чем актера. Автор, или лучше даже чтец, бесстрастный и спокойный, сидит где-нибудь в стороне, около сцены. Чтец начинает по порядку, читает название драмы, имя автора, перечисляет действующих лиц и т.д. И по мере того, как чтец около сцены читает -- на сцене открывается занавес, выходят актеры и делают то, что подсказывает им автор.
"Но это театр марионеток!" -- могут возразить Сологубу. Сологуб не смущается. "А почему же, однако, и не быть, актеру, как марионетка? Для человека это не обидно. Таков незыблемый закон всемирной игры". Ведь и в жизни мы только воображаем, что действуем по своей воле. Волнуемся, стараемся осуществить свои будто бы желания. Но это заблуждение. "Самобытной нашей воли нет, всякое наше движение и всякое наше слово подсказаны и даже давно предвидены в демоническом (sic) творческом плане всемирной игры, раз навсегда, так что нет нам ни выбора, ни свободы. Автономных личностей на земле нет, а потому и борьбы между ними нет, а есть только видимость борьбы, роковая диалектика в лицах". Трагедия должна срывать с мира его очаровательную личину, и там, где чудилась нам гармония, предустановленная или творимая, она открывает перед нами вечную противоречивость мира, вечное тождество добра и зла и иных полярных противоположностей. Трагедия всегда ирония, и никогда не бывает лирикой. И потому на сцене не должно быть игры. Только ровная передача слово за словом. Один волящий в театре -- это автор и желателен только театр единой воли.
Тут, конечно, позволительно спросить Сологуба, почему автор есть лицо волящее, когда только что было доказано, что все люди, в том числе и актеры, -- марионетки, а что самый мир -- дивная на вид декорация, скрывающая закулисную неряшливость и грязь творца мира -- Демона.
Такой вопрос могут предложить только наивные люди, не заметившие, что Сологуб пишет слова Я, Мне и т.п. с большой буквы. Я, единый волящий автор -- и есть Бог. Я -- бог. Но в чем же тогда проявляется свобода этого Я -- бога? Как вырывается он из театра марионеток, из железного закона причинности? Смерть -- вот главный атрибут божественного я. Сологуб -- певец смерти, бог, утверждающий в смерти свою божественность.
Итак, с одной стороны Луначарский, пророк будущих, неотделимых друг от друга молекул, и нейронов. Для него личность не существует, есть только личность породы, вида. Эти первоживые комочки создадут хозяйственным способом не только бога, но и прекрасный театр, истинную трагедию, которую нужно творить "в области фантастической, ярко, сочно, выпукло, гиперболично, в духе старой мелодрамы, если хотите". Такие прообразы театра будущего у нас уже есть, в произведениях Леонида Андреева, Горького, Юшкевича и Айзмана: "О, конечно, это еще не совершенство! Синтетическая фигура драматурга нового театра, театра истинно-трагического и истинно-социалистического, пока еще не вырисовалась перед нами целиком, но мы все-таки находим порознь дорогие черты у отдельных современников".
С другой стороны, Сологуб, который возвел комочек Луначарского до Я с большой буквы, и сделал это Я -- богом. Луначарский стоит за породу людскую, за сближение великого искусства с великими господами будущего -- народом, Сологуб низводит этот народ до марионеток, подчиняет его своему Я. Один за театр народа, другой -- за театр единой воли, один за земное бессмертие человеческой породы, другой -- за смерть своего Я, за смерть Бога.
Страшно становится за людей театральной практики, за скромных реформаторов, вроде Мейерхольда или Бенуа. Кого им слушать? Стремиться ли им к театру "единой воли", театру марионеток, к синтетической фигуре драматурга, сшитого из Андреева, Айзмана и Юшкевича, или к старой мелодраме, "если хотите".
Г. Мейерхольд, признающий "будирующее" влияние литераторов, совсем голову потерял, и наговорил нечто неподобное о "театре-треугольнике" и "театре прямой", а г. Бенуа, недовольный казенным балетом и театральными чиновниками, стал утверждать, что в балете заключена "литургичность, о которой мы (!) стали усиленно мечтать за последнее время".
Кто эти "мы" и о какой литургичности стали эти "мы" мечтать за последнее время?
Думается, что "мы" это все те, кто стали "за последнее время" играть в религию, кто говорит на новом "мистико-анархическом" жаргоне, объединяющем Луначарского с Бенуа, Чулкова с Сологубом. "Мы" -- это те, которые, все время говоря о Боге, о "литургичности", никакого бога не исповедуют.