Но чем же жил весь южнославянский и северно-русский мир в длинную эпоху "мертвой точки"?
Гораздо раньше Панселина стены церквей Балканского полуострова были покрыты живописью, а сношения России с Византией шли в те времена именно через южнославянские земли -- через Сербию и Далмацию, с одной стороны, через Молдо-Валахию и православный Галич -- с другой.
Афонская стенопись сыграла свою и очень крупную роль. Но отношение ее к византийскому первоисточнику опять-таки очень отдаленное. Между тем и другим как посредствующее звено лежат именно греко-славянские стенописи XIV -- XV столетий.
Что же касается собственно афонской иконописи, то, по верному замечанию Кондакова, ее пошиб "дает лишь кустарную форму греко-итальянского оригинала, ремесленное приспособление его под вкусы варваров". Знаменитый Панселин, считавшийся доселе исключительным явлением в истории позднейшего византийского искусства, оказывается на самом деле только одним из представителей общего подъема греческой иконописи и стенописи XVI века. Вообще, в деле количественного распространения икон по православному Востоку Афон имел большое значение, но художественное его влияние было вовсе не так полезно и велико, как это думали до сих пор.
Таким образом, после трудов Н.П. Кондакова изучать старую русскую иконопись вне генетической ее связи с европейским искусством, с иконописью греко-итальянского стиля представляется невозможным. Проникновение этого стиля в Россию начинается, по-видимому, уже в XIV столетии, когда мастер Феофан расписывал Спаса на Ильинской в Новгороде, а затем церковь Рождества Богородицы и Архангельский собор в Москве. К началу XVI в. относится роспись Благовещенского собора, которая, к сожалению, до нас не дошла.
По-видимому, она была прекрасным образцом греко-итальянского мастерства начала XVI в., с очень сильными влияниями венецианской и падуанской школ.
Таковы итоги ученого труда Кондакова.
II
Они невольно заставляют вновь и вновь задуматься над необычайно странной и непоследовательной психологией русского консерватизма.
Попробуйте объяснить староверу выводы Кондакова. Он их просто не поймет, не пожелает понять. У него в молельне хранится икона подлинно русская, древнего благочестия. Отцы Стоглавого собора ее одобрили бы. А ему говорят, что сочинил ее "латынянин". Совместить это невозможно. С конца XIV века мы стали почитать западную Мадонну au chardonneret (со щегленком), а через сто лет, когда великий князь Иван III спрашивал митрополита Филиппа, можно ли допустить, чтобы папский легат, прибывший на свадьбу великого князя с Софьей Палеолог, вошел в Москву в преднесении католического креста [Латинский крест отличается от русского тем, что на нем руки Спасителя не протянуты прямо, но несколько отвислы. Ноги положены одна на другую и прибиты одним гвоздем, а не двумя, как у нас. (См. Голубинский. "История русск. церкви". Т. II, стр. 452. Прим. 1.)], митрополит ответил: "Недостойно нам не только видеть это, но и слышать, потому что, кто окажет почтение чужой вере, тот поругался своей".