"Историческая миссия русского народа, -- говорит г. Бенуа, -- заключается... в отыскании и вытеснении своих религиозных идеалов. Миссия русского искусства, -- как отражения русской духовной жизни, -- продолжает г. Бенуа, -- заключается в том, чтобы выразить в образах свое русское отношение к Тайне, свое понимание Тайны. Миссия эта огромна и священна. Потому-то ждем мы с такой жадностью от русской живописи первого слова в этой, как раз столь близкой для художества, области...".
Вот ясно выраженное, категоричное положение: миссия русского искусства заключается в воплощении национально-религиозного идеала. Казалось бы, отсюда прямой вывод, что все художники, в своей деятельности от этой "миссии" уклоняющиеся, идут наперекор прямому назначению русского искусства и тем самым заслуживают всякого порицания. Нельзя служить одновременно и Богу, и мамоне; и понятно, что такие "фривольные" поклонники западной цивилизации ХVШ в., как, например, Левицкий, не должны встречать одобрения со стороны критика, поставившего русскому художнику такую высокую задачу, как выполнение особой "миссии", как служение "Тайне".
Однако этого логического вывода из поставленного им положения автор не делает и, вместо того чтобы во имя логики и последовательности нападать на Левицкого, г. Бенуа приходит в неподдельный восторг от творчества этого талантливейшего портретиста. "От пальчика до башмачка -- все исполнено (в портретах Левицкого) жеманной грации; какого-то яда с еле заметной, тончайшей и уместной подчеркнутостью", -- пишет г. Бенуа (стр. 12).
Положим, и слава Богу, что автор не нападает на Левицкого, и, говоря о нем, не предусматривает того противоречия, в котором стоит этот представитель века Екатерины -- с теми "миссиями", которые появились в книге г. Бенуа, как только дело дошло до наших религиозных живописцев, Иванова и Васнецова; иначе г. Бенуа не оставалось бы ничего другого, как, превратившись в какого-то современного Савонаролу, предать проклятию все "светское" искусство, что едва ли ему улыбается. Однако зияющая пропасть между двумя половинами его книги все же остается, "жеманные улыбочки" и "священная миссия" стоят на двух противоположных берегах, смущая растерявшегося читателя.
Причина такого противоречия лежит, конечно, в чересчур гибком художественном критерии автора. Как ярый индивидуалист, он гонится лишь за талантом и требует от последнего лишь полного проявления своих сил. Служит ли этот талант Богу или диаволу, -- для г. Бенуа, в сущности, безразлично. Пропитанный насквозь эстетизмом, признающий искусство лишь для искусства, он, как истый представитель утонченнейшей культуры, как-то нюхом угадывает талант, холит и нежит его и с изумительным даром перевоплощения входит в душу творца-художника, чтобы затем раскрыть его личность другим, чтобы заразить читателя своим восторгом, испытанным при соприкосновении с талантом.
В этой способности перевоплощения кроется увлекательность писаний г. Бенуа как для публики, так и для художников, в этом причина его разносторонности, кажущейся иногда противоречивой. Если просмотреть ряд его статей, помещенных в "Мире искусства", то мы увидим, что г. Бенуа так же тонко и любовно ценит истинный реализм (его увлечения Манэ и др.), как и условную, несколько приторную сентиментальность Сомова. Ему так же дороги двусмысленные рисунки Бирдслей, как и наивные попытки Мориса Дениса. Словом, для него не существует заранее установленного критерия.
В этом смысле могло бы быть примирено и вышеуказанное крупное противоречие в книге г. Бенуа, столь вредящее ее цельности и единству. Автору одинаково дороги как материалистическая культура погибшего в крови Великой революции XVIII в., так и мистические основы русской культуры, которая, ошеломленная Петровской реформой, еще не успела сказать своего слова. Отсюда -- любовь к Левицкому или Боровиковскому, в которых он видит русское понимание столь любимого им XVIII в.. а с другой стороны, преклонение перед Ивановым, выразившим, по мнению автора, мистические переживания России. Столь резко же выставленная идея служения русского художника "миссии" русского народа могла бы быть объяснена как некая гипербола со стороны увлекшегося автора, считавшего своим долгом сойти при обсуждении русской религиозной живописи со своего конька "искусства для искусства" и задрапироваться в тогу блюстителя русских народных идеалов. Приняв все это в соображение, можно было бы не смущаться методологическим промахом автора и, приписав его некоторой технической опрометчивости, пойти дальше.
Но, к сожалению, корень дела лежит глубже, и никакие доброжелательные склеивания не могут прикрыть того провала, который вдруг открывается в исследовании г. Бенуа. Примирить жеманство "от пальчика до башмачка" Левицкого с "миссией" и "тайной" русского народа, как мы видели, еще возможно, но примирить то, что подразумевает г. Бенуа под этой "миссией", с религиозными идеалами русского народа, как они есть в действительности, а не в воображении г. Бенуа -- очень трудно.
Признав в Иванове воплотителя религиозных идеалов русского народа, а в Васнецове -- представителя фальшивого академизма, г. Бенуа впал, по моему убеждению, в резкое противоречие с действительностью, противоречие более глубокое, а потому более серьезное, чем всякие методологические промахи увлекающегося критика.
Туманные рассуждения о "миссии", "тайне" и т.п. оказались особенно опасными и нанесли особенный вред при оценке творчества этих двух замечательнейших русских художников. Г.-ну Бенуа надо было подходить к этой оценке либо опять-таки с чисто субъективной точки зрения, либо более определенно высказаться о том, в чем, по его мнению, заключаются основы русской культуры. Он должен был отнестись к творчеству Иванова либо эстетически и оттенить с особой настойчивостью все многочисленные художественные достоинства этого выдающегося мастера, либо более убедительно доказать, почему недоконченные попытки а наброски этого ограниченного человека, прожившего всю жизнь за границей и находившегося под влиянием католической живописи Италии и протестантских умствований Штрауса -- попытки чисто индивидуальные, могут считаться выражением собирательного понимания религии русским народом. Я верю, что г. Бенуа нашел в творениях Иванова un je ne sais quoi mystique [Что-то этакое мистическое (фр.)], но отсюда еще очень далеко до воплощения "миссии" и служения русской "тайне". Г-н Бенуа напрасно с такой легкостью подошел к столь сложным и мучительным загадкам русской культуры.