Христос занимал в жизни Иванова слишком выдающееся место, художник посвятил на служение ему все свои силы, пережил много мучений и испытаний в искании путей к Нему, и утверждать, что он кончил жизнь атеистом, -- значит слишком грубо понимать его внутреннюю духовную жизнь.

III

Итак, нельзя отрицать, что Иванов был по натуре человеком религиозным. Но такого ли характера была эта религиозность, чтобы озарить все его творчество, чтобы дать ему возможность, проживи он дольше, "насадить в России истинно религиозную живопись", которая производила бы "в особенности на простой народ" "потрясающее, впечатление"?

С книгой Штрауса во французском переводе Литре Иванов познакомился в 1851 г. ["Das Leben Jesu" вышла в свет к 1835 -- 1836 гг.] В 1857 г., путешествуя по Германии, он лично посетил знаменитого философа-теолога. Впоследствии, уже будучи в Петербурге, за несколько недель до смерти, он был у Чернышевского с просьбой просмотреть новое немецкое издание книги Штрауса, так как он сам этим языком не владел, и сообщить ему, нет ли в новом издании существенных перемен сравнительно с предыдущим. Таким образом, можно сказать, что за последние семь лет жизни Иванова сочинение Штрауса было как бы настольной его книгой, а потому понятно, что эскизы Иванова к Библии сделаны под сильным влиянием теории немецкого теолога, что с очевидностью подтверждается при ближайшем их рассмотрении.

Общая мысль, руководившая художником при исполнении этих эскизов, состояла, по словам его брата, в том, чтобы сделать в композициях жизнь Христа. Проектировалось исполнение всего живописью на стенах в особо на то посвященном здании, разумеется, не в церкви. (Курсив везде мой). Сюжеты располагались следующим образом: главное и большое поле каждой стены должна была занимать картина или картины замечательнейшего происшествия из жизни Христа; сверху же... должны были быть представлены, но в гораздо меньшем размере "относящиеся к этому происшествию или наросшие на него впоследствии предания или сказания, или сюжеты на то место Нового Завета, в котором говорится о Мессии, или происшествиях, подобных случившимся в Ветхом Завете, и т.п." (Жизнь и переписка Иванова, стр. 427). Затем Сергей Иванов прибавляет: "...Эти сюжеты не были сюжеты каприза... а, напротив, они все должны были быть подведены к концу, ибо они входили как части в целое". (Там же, стр. 428).

[Новицкий в своем "Опыт биографии Иванова" пытается пояснить общую идею композиций различными выписками из собственноручных записок художника, хранящихся в Румянцевском музее. Но надо признаться, что выписки эти ничего не поясняют, до такой степени туманно и запутанно они изложены Между прочим, Иванов выражает в них желание, чтобы "люди просвещеннейшие" стали бы продолжать или пополнять учение Христово знаниями, купленными веками... "Сеет сей, -- прибавляет он, -- мы видим в Германии" (см. Новицкий. "Опыты", стр. 145).]

Далее брат художника приводит для примера схему двух таких групп сюжетов. В одной из них "замечательнейшим происшествием" является воскрешение Лазара -- в качестве же преданий или сказаний взяты различные случаи воскресения в Ветхом Завете (Илья воскрешает мальчика, Елисей воскрешает сына сонамитянки и т.п.). В другой группе Иванов предполагал изобразить "Преображение Господне". В центре группы -- три большие картины, посвященные различным моментам Преображения, так. как оно рассказано у евангелистов. "Наверху -- продолжает Сергей Иванов, -- 3 малых (картины) из 2-ой книги Моисея. Справа и слева надписи: одна из Исайи, 52, 7, другая из Малахии, 4, 5. В длинной полосе тоже надписи из Псалма, 2, 7, из Исайи, 42, и из Deiiteronome [Указатель имен (нем.)]. 18, 15". "Сверх того, -- прибавляет Сергей Иванов, -- были намечены два продолговатых отделения, на которых просто написано -- Platon. Что он тут хотел поместить -- не могу сказать" ("Жизнь и переписка Иванова", стр. 427. Курсив мой).

Теперь, если мы раскроем соответствующие места в книге Штрауса, то мы увидим эти евангельские "происшествия" (Воскрешение Лазаря и Преображение) в абсолютно тождественном окружении.

В параграфе 98-м книги (цитирую по третьему немецкому изданию 1839 г.) рассказаны в штраусовском освещении сначала три евангельских случая воскрешения умерших (три центральные картины Иванова), а затем, в заключение, эти случаи ставятся в связь с аналогичными ветхозаветными рассказами о пророках Илии и Елисее.

То же самое повторяется и с Преображением. Все многочисленные библейские надписи Иванова, указанные нами выше, приведены и у Штрауса, откуда русский художник заимствовал и странную идею включить в свою группу греческого философа Платона. "Что он тут хотел поместить, -- говорит Сергей Иванов, -- не могу Вам сказать" Такое незнание очень странно, особенно принимая во внимание близость братьев. Неужели Сергей Иванов не мог заглянуть в того же Штрауса? Тогда бы он увидал, что Иванов, едва ли знакомый с Платоном, на слово поверил Штраусу, и, не удивившись фантазии немецкого богослова, с серьезной миной проводившего аналогии между евангельским рассказом о Преображении и последними строками "Симпозиона" Платона (см. 3-е изд., ╖ 105, прим. 19), смело написал на своем наброске: "Platon". Одного намека Штрауса было достаточно для Иванова, чтобы послушаться. Эта незначительная подробность очень характерна и наглядно свидетельствует, в каком рабском подчинении у Штрауса находился художник.