"Мода на тошнотворный жанр (genre nauseabond), именуемый романсированной жизнью, пройдет очень скоро", - пишет граф Сфорца.
Конечно, граф Сфорца выражает не только свое личное мнение, а потому с ним надо считаться. Он тщательно следит за модами, страшно боится стать "старосветским". В связи с этим у него выработался особый нюх. Зимою он уже предчувствует, какие галстуки будут носить весною...
Романсированные биографии завоевали себе популярность, превратились в "общее место". По неизменному закону психологии образование одного "общего места" вызывает немедленное образование другого, "обратного" общего места.
В итоге мы имеем ныне два обширных лагеря: врагов нового литературного жанра (имя им легион) и приверженцев его (имя им тоже легион). По счастью, борьба двух лагерей ведется бескровно и свидетельствует не столько о воинственных настроениях противников, сколько об отсутствии у них более серьезных огорчений.
II
А тем временем романсированные биографии с чрезвычайной аккуратностью выходят одна за другой, и притом очень быстро. Ведь биографии Мицкевича, Бакунина, Достоевского и Тургенева появились уже в нынешнем году.
Так как все они посвящены славянам, а три из них славянам русским, то, конечно, они должны найти отклик на страницах эмигрантской печати. Но как же на них "откликаться", когда самый род подобных биографий начисто отвергается людьми компетентными? Как подходить к оценке работ г-жи Извольской, г-на Левинсона, г-жи Чапской и, наконец, г-на Моруа, не имея никакой точки зрения на поставленную ими себе задачу? Если метод подобных биографий, по существу , "тошнотворен", как выражается итальянский дипломат, то никакой талант биографа не спасет написанной им книги от ничтожества. Это все равно что писать учебник астрономии по системе Птолемея или историю русской литературы по методу Скабичевского.
Такие скромные, но основательные соображения остановили мою руку, начавшую было писать статью о вышеперечисленных биографических новинках. Надо было сначала выяснить самому себе проблему "тошнотворности", что вовсе не так просто. Каково это скромному эмигранту не соглашаться с графом Сфорцой, который является эмигрантом высокопривилегированным. Это тебе не Георгий Адамович.
В таком трудном положении я понадеялся на помощь г-на Вейдле. В статье своей о последней (45-й) книжке "Современных записок" Андрей Луганов обратил внимание на рассуждения г-на Вейдле "об искусстве биографа" (см. "За свободу" 46). Вполне доверяя чутью Андрея Луганова, я жадно бросился читать статью г-на Вейдле, который отличается большой культурностью и добросовестностью, насколько я мог судить по его предыдущим статьям.
Но мои надежды на помощь г-на Вейдле в проблеме "тошнотворности" меня обманули.