Странная вещь. Многие друзья и почитатели Вл.С. Соловьева как-то огорчились, что покойный был униат.
Точно в этом факт есть что-то зазорное для памяти умершего.
Сделана была даже попытка опровергнуть самый факт. Но после письма г. Н. Толстого в редакцию "Русского слова" сомнений не может быть никаких.
Если огорченные и обиженные почитатели более сознательно отнесутся к этому событию и постараются любовно вникнуть в психологические переживания Соловьева, их обиды и огорчения должны, как мне кажется, рассеяться.
Ведь Соловьев был не только мыслитель, общественный деятель и добрый "приятель", может быть, слишком многих людей - он был и человек с личной драмой. Хотелось бы, чтобы, говоря о нем, мы думали не о себе, не о том, что нам дал и сделал для нас Соловьев, но также и о нем самом, о его личных запросах, упованиях и надеждах.
Прежде всего, Соловьев был человек глубоко церковный. Конечно, не во внешнем, ходячем смысле этого слова. У него не было симпатий к клерикализму. И уж, во всяком случае, он сам, как человек громадной внутренней свободы, не тяготел ни к власти, ни к подчинению. Не искал иерархии, как большинство христиан из интеллигентов, которых прельщает во всякой церкви именно иерархия, чтобы на ее плечи их усталая душа могла возложить все свои сомнения, недоумения и грехи.
На церковную организацию Соловьев смотрел как на тяжелую обязанность земного строительства, как на участие христиан в истории, которая есть не нечто застывшее, а живой процесс, движущийся к определенной цели, к конечной победе над злом. Проблема зла специально занимала Соловьева, ей он посвятил последнее свое сочинение "Три разговора", причем он решительно склонялся на сторону христианства "воинствующего", активного, а не пассивного. Отсюда его расхождение с Львом Толстым, его "защита" войны и т.д.
Но если для Соловьева христианская религия была делом не только личного, индивидуального спасения, но и делом общественным, если он придавал громадное значение христианскому деланию в истории, которая, по его мнению, представляет собою путь от воплощения Богочеловека к воплощению Богочеловечества, то естественно, что вопрос о церкви, и притом церкви вселенской, был для него краеугольным.
Как человек строгой и честной логики, Вл. Соловьев никогда не боялся последних выводов. Как человек истинно верующий и внутренне свободный, не боялся упреков в компромиссах. Бороться со злом в истории христианства можно только будучи организованным. Всякая организация предполагает власть, всякая власть - начало иерархическое. Наиболее совершенное обоснование и воплощение этой власти Соловьев видел в католичестве. Прав он был или нет, это вопрос специальный. Но все возражения, которые делались в этом пункте Соловьеву, били мимо цели. Его обвиняли в склонности к папоцезаризму. Но он на это мог ответить, что папоцезаризм лучше цезарепапизма. Для борьбы с Соловьевым надо было поставить проблему иерархии во всей ее широте, а никак не ограничиваться защитой иерархии восточной церкви.
Само собой разумеется, что Соловьев не отрицал правды восточного христианства. Но всем естеством своим он льнул не к христианству поместному, а вселенскому. Он как-то не вмещался в поместной церкви. Это свое внутреннее тяготение к христианству вселенскому он жаждал воплотить, превратить - для себя, по крайней мере, - в реальный, жизненный факт. После долгих дум и сомнений он сделался униатом, те католиком по православному обряду. Ему, должно быть, казалось, что это наиболее подходящая форма для исповедания его идеи о вселенском христианстве...