Конечно, в христианстве есть свой эзотеризм, свои "избранные". "Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить". Исторический процесс и состоит в постоянном "вмещении", в ожидании духа истины, который наставит людей на всякую истину.
Соловьев, несомненно, был таким избранником, который вмещал в тысячу раз больше нас, грешных. Причем он не только был "избранником", но и сознавал себя им. Здесь нет гордыни. Это скорее сознание своей громадной ответственности: кому многое дано, с того много и взыщется. Свое "избранничество" Соловьев ощущал, как великую тяжесть, которую он нес со смирением.
Тягостным это избранничество было для Соловьева потому, что оно обрекало его на одиночество.
По внешности Соловьев был очень общителен. Кто только не числится в сонме его друзей! Он был свой человек и в великосветских салонах на постном масле, и в редакции "Вестника Европы", где играл в шахматы с Пыпиным. Многие ставят это Соловьеву в упрек. Но таков удел избранников, обреченных на одиночество. Соловьев был везде дома и везде чужой. Всю жизнь он плыл против течения. Начал с того, что разгромил позитивизм в пору самого его расцвета.
Поклонник Достоевского, он в год его смерти восстает против смертной казни, за что платится на всю жизнь лишением преподавательской кафедры. В момент фактического господства славянофилов последнего поколения Соловьев резко порвал с ними и пошел в "Вестник Европы", в царство позитивизма. Там же он напечатал свою статью о "смысле войны" (глава из "Оправдания добра") против Льва Толстого, когда популярность Толстого была особенно велика. В этой статье он защищал насилие, защищал Римскую империю, потому что благодаря ее легионам были созданы знаменитые римские дороги, по которым апостолы разносили свою благую весть.
Но, будучи человеком одиноким (как и все предтечи), Соловьев не утверждал одиночества. Будучи аскетом, так сказать, для себя лично, он не утверждал аскетизма. Он "с высоты взирал на жизнь", но не "свысока" (его собственное выражение о Мицкевиче). Он не боялся черной работы общественного строительства и всегда открыто заявлял, что и он берет на себя свою долю ответственности за зло, совершаемое в мире. Для конечного торжества добра он не брезгал чисто человеческими средствами: если башибузук на глазах христианина растлевает ребенка, христианин обязан его убить.
Здесь великая пленительность Соловьева. Здесь сила его слова, к которому прислушивались и позитивисты, и мистики, и православные, и евреи. Здесь подвиг, подвижничество Соловьева. Человек созерцания, он проповедует действие, отлично зная, что всякое действие, как связанное с косной материей, по необходимости умаляет идеал.
Но Соловьев был не только "избранник", - он был и простой, грешный человек, как и все мы, а главное - человек смертный. Смерть он особенно близко чувствовал. Она как бы непрестанно над ним витала.
Живо помню появление его статьи в "России" (не в казенной, а Дорошевича и Амфитеатрова). Это было предисловие к его "Трем разговорам" помечена она была Светлым Воскресеньем 1900 г. В ней Соловьев прямо говорит, что выпускает в печать свои "Три разговора" потому, что не имеет времени высказаться о столь важном вопросе в более серьезной форме: смерть стоит у него за плечами.
Помню смущение людей, близких к Соловьеву. Им показалось, что такое предсказание неуместно. Один из них высказал свои сомнения Владимиру Сергеевичу, и тот в первом издании "Трех разговоров" выкинул из предисловия столь соблазнительное место.